Исповедальная пора

Я давал ей рупь, дожидался сдачи,

Надо было что-нибудь ей сказать,

Но в другом районе жила удача.

Этой булочной нет, да и дом исчез,

И страна пропала, где юность комом,

Где сердца проверяли всегда на вес,

Каждый раз удивляясь, что невесомы.

Принеси меня обратно и вознеси

Не на крест, а на дерево, в листьях – сила.

Булочная работала до восьми,

Больше ничего не происходило.

«Из казарм доносилась побудка…»

Из казарм доносилась побудка,

У троллейбуса вымерзло дно.

Очень холодно было и жутко,

Безнадёжно раскрылось окно,

Понимая, что некому мёрзнуть,

Что мороз не сильнее огня,

Что небесную азбуку Морзе

Расшифруют теперь без меня.

Очумелые тёти и дяди

Затевали рискованный флирт.

Пировали в подвале бродяги,

Разливая кладбищенский спирт.

Ничего от слезы не промокло,

Но морщин перепуталась вязь.

Лишь собаки дышали на стёкла,

На свои отраженья дивясь.

Я пропал в этом дне, растворился,

Даже пятнышка нет на стене.

Не хотел я, чтоб он повторился,

А теперь он смеётся во мне.

Не изжить молодые потуги

И болезненный трепет земли.

Постарели друзья и подруги,

Псы подохли, солдаты ушли,

За границу подались соседи,

Что горело – сгорело дотла.

Ты сказала, что утром приедешь,

Я всё думаю – вдруг соврала?

«Жаль, меня ты не полюбила…»

Жаль, меня ты не полюбила

Даже летом, когда жара.

Ты терялась в своих глубинах,

Пропадала в них до утра.

Я хотел бы с тобой, но время

Торопило за шагом шаг.

Я не слышал твоей свирели,

Только топот стоял в ушах.

Всё затоптано. Дни и ночи.

Мандаринная кожура.

Жаль, любила меня не очень

Даже летом, когда жара.

Одеяло твой запах держит,

Даже волос ещё найдёшь,

Но спокойно, как самодержец,

За окном разместился дождь.

Будет воронам повод каркать,

Свечка дёрнулась на ветру.

Ты гуляешь по Монте-Карло,

Ты играешь свою игру,

Не болельщик я и не зритель,

Я не прежний и не другой.

Я лишь памяти укротитель,

Ставший преданным ей слугой.

«К тебе стремятся до утра…»

К тебе стремятся до утра

Слова мои несчастные.

Их гонят гулкие ветра,

Дожди секут нещадные.

Но их не замечаешь ты,

В них мало знаменитого.

Они боятся темноты

И окрика сердитого.

Но если вдруг удастся им

Разворошить, что копится, –

Ты смутно вспомнишь Первый Рим

И все междоусобицы.

Нырнёт к ногам святая дрожь,

Польются мысли лавою.