В краю гор и цветущих долин

– Драсте, – буркнул он, проходя по актовому залу.

– Стой, Ваня, – засуетилась Роза Алексеевна. – Скажи, пожалуйста, это твои бойцы вчера здесь оставались?

– У нас было вчера собрание, – медленно начал Коновальцев. Когда речь заходила о его вотчине, он начинал напрягаться. – Проходило оно до семи вечера, а потом все разошлись.

– Да? Зайди ко мне в кабинет, посмотри.

Он заглянул в кабинет, и лицо его преисполнилось отвращения.

– Хочешь сказать, это не твои бойцы наследили?

– Ванины ребята никогда бы такого не сделали, – сказала Лиза.

 – Правда ведь, Вань?

– Роза Алексеевна, я даю вам честное слово, что после собрания все мои подопечные разошлись, и когда я лично закрывал Комитет, никого больше не осталось. Не знаю, откуда взялось это.

– Вот видите, не могла наша молодёжь. У Вани все ребята как на подбор, – верхняя губа Лизы приподнялась, обнажив полоску заячьих зубов. У неё была отталкивающая улыбка.

Белоусова не унималась:

– Где твой товарищ? Почему его до сих пор нет на рабочем месте?

– Я не знаю, где сейчас Пётр.

Его рабочий день начинается в девять, но обычно он приходит к десяти или к одиннадцати.

– Так же нельзя работать! Я тут с семи утра сижу, у меня обзвон стоит!

– Может, и правда надо у Петра спросить? – Лиза посмотрела на Коновальцева наивным детским взглядом.

– Вот он придёт, ты у него и спросишь.

– Ваш Пётр ничего не делает, сидит весь день, уткнувшись в компьютер. «Я работаю», – он мне заявляет, а я тут, наверное, штаны просиживаю.

Так же нельзя работать!

– И не говорите, Роза Алексеевна, я одна – и ведомости подготовь, и договор составь, и отчёты сдай. И никто никогда не поможет. Всё сама.

Коновальцев с грустью смотрел на дверь своей каморки – там был его кабинет, хотя место это больше походило на чулан. И некогда там действительно был чулан, до потолка заваленный флагами, транспарантами, портретами Ильича. Но Коновальцев выбил личное пространство – сидеть в одном кабинете с Белоусовой и Штепой и слушать их трескотню было самоубийством.

Он выгреб весь хлам из чулана, затащил туда выделенный ему письменный стол, для большего уюта развесил по стенам грамоты и благодарности, расставил по полкам учебники по историческому материализму, и с тех пор прятался за дверью каморки от царившего вокруг дурдома.

Он бы и сейчас туда убежал, да не успел. Дверь Комитета распахнулась, и на пороге появился Михаил Козинцев. Штепа с Белоусовой мигом заткнулись. Коновальцев потуже затянул плащ.