И еще там был я

Если ты все-таки не машина, я рада, что ты выжил, мой дорогой друг.

Пойду-ка я в свой безумный мир и попробую тоже это сделать.

Трещина

Меня учили, что дышать нужно животом. «Живот» – это от слова «жизнь». Но я так и не научилась.

Зато научилась другому, более простому: ударом в живот очень легко выбить жизнь. На пару секунд, но все же. А потом снова дышишь, как в первый раз – только не кричишь. Хрипишь в лучшем случае.

И да, одна вещь, не совсем про живот, но все ещё про жизнь. Через пару недель после того вечера, когда меня впервые ударили в солнечное сплетение, я поднялась с кровати, потянулась и услышала щелчок.

Будто кто-то повернул ключ в замке. Я не могла пошевелиться. Не могла дотянуться до трубки, вызвать скорую, не могла опустить даже начавшие затекать руки. И еле-еле могла вдохнуть. У меня было два сломанных ребра и одно треснутое. А в то утро стало три сломанных.

Все это – вещи, которые легко понять, объяснить и измерить. А как измерить боль от трещины в моей душе? Я боюсь, что в следующий раз, когда я потянусь к человеку, она щелкнет, будто ключ в замке, и сломается.

Я понимаю, Ваша честь, это не совсем то, что от меня ожидали услышать. Но это то, что я должна была сказать. Теперь вернемся к тому, что и так есть на бумаге, к тому, что было проговорено уже тысячу раз: я хорошо помню из ста восьмидесяти минут, на протяжении которых этот человек пытался убедить меня в том, что я вещь. Он убедил себя, но не меня. Потому я и выжила. Задавайте ваши вопросы.

Змий

Я нарисую тебя переливами аквамарина, запахом масла и звуками первой октавы. Дыши и вдыхай, потанцуй со мной, может, ты вспомнишь, как было в наши семнадцать.

Вниз по ступеням звонко покатился стеклянный шар. Там, в конце лестницы, его ждет то же, что и всех нас.

Тогда ты увидела это во мне. Поняла, что друг друга стоим. Испугалась, дрогнула, захотела домой, а запрыгнула почему-то в плацкартный вагон до Сибири. Тогда я не понял, зачем.

Леса ты не боялась.

Про избушку помню. И твой дрожащий силуэт, тень от свечей, в окне. Я сидел под корягой в дождь, а ты думала, я не знаю. Из меня не худший охотник, да и ты не худшая жертва.

Я многому удивлялся в тебе. И странной тяге к земле, и этой неразделенной, непонятной тогда радости уединения – я вообще не мог быть один, разве что когда писал стихи. И этому тяжелому, кислому, обжигающему ноздри запаху из термоса, и тому, как ты пила из него, будто там была вода.