Орина дома и в Потусторонье

Тогда он заорал: «Спасите! Эй, люди! Есть тут кто-нибудь живой? Эй, на корабле! Выпустите меня!» – Он так бился, извиваясь в тесноте трюма, что в конце концов устал и, отчаявшись, в изнеможении затих.

И вдруг ему ответили. Смачным чихом. Он оцепенел – потому что чихнули совсем рядом, в самое ухо. Может, море ухнуло в сквозину трюма?! Выходит, в трюме – течь?! Но ничего не видать: темно по-прежнему. Или там за стенками – ночь? Но если бы появилась дыра в стене – он бы ощутил движение воздуха или в трюм стало бы заливать.

А ведь – ничего… Он дотянулся кончиками пальцев до уха – и пощупал: мокрые брызги от чиха.

– Кто здесь? – спросил он безнадежно и повторил вопрос несколько раз, на разные лады, чтобы послушать звук собственного – резонирующего – голоса.

– Это бочка, – ответил кто-то.

Он задрожал от радости – он мог бы поклясться, что это не его голос и не эхо его голоса – и переспросил:

– Бочка?! О, Бочка, это ты говоришь со мной?

– Я тебя не вижу, – отвечали ему невпопад.

– И я тебя, – сказал он и осторожно поинтересовался: – Разве бочки умеют разговаривать?

– Ха-ха-ха, – засмеялся невидимка.

 – Да нет, я не бочка. Бочка – вокруг нас. Это мы с тобой в бочке, понимаешь?

Он понял. Он отлично все понял. Он и сам уж догадывался. Значит, их замуровали – и сбросили с какой-нибудь вершины в воду. Выплывут – хорошо, не выплывут – туда им и дорога!.. Но – за что? Что они сделали?!

Так, но как же обладатель голоса поместился в бочке – тут и для одного-то места мало.

И ведь он не чувствует Другого – ни рукой, ни ногой, ни спиной, ни боком, ни темечком, ничем. Он и не видит его – так же, как не видит себя. Только слышит.

– Где ты? – осторожно спросил он.

– Это ты где? Ты мне совсем не мешаешь, тут тесно, но я тебя совсем не чувствую.

– И я, – сказал он и повозился, но так никого и не коснулся – только приложился лбом о стенку.

Тут какое-то смутное воспоминание пришло ему на ум: мать и дитя, заточенные в бочке… Но – кто из них мать, кто – дитя?

– Ты – моя мать? – спросил он, смешавшись; голос Другого показался ему женским.

– Ха-ха-ха, – раздалось в ухе. – Вот уж нет.

Он заволновался: потому что уж он-то матерью быть никак не мог, он не помнил, чтобы у него были дети, он ничего про них не знал. Да и… говорил настолько низким голосом, что… Тогда – может…

– Я – твой отец?! – спросил он настороженно.

– Глупости, – отвечали ему. – Ни ты мне не родитель, ни я – тебе.

Помолчали.