Страшная Эдда

 – Там что-то стряслось… то есть всё трясётся… В общем, пришёл Хеймдалль, и ты ему нужен.

– Брысь, – буркнул невыспавшийся бог и попытался пнуть Этельберта в ляжку. – Зубы пересчитаю… Как – Хеймдалль?

Один подскочил и сел, сбросив укрывавший его плащ. Вокруг явно творилось что-то не то. Сумрачный золотистый воздух дрожал и плыл перед глазами, из-за стен Вальгаллы доносился непонятный гул и грохот.

– Хватит спать, – сказал Хеймдалль, подступив к нему. Молодой бог застёгивал на ходу пряжку пояса. Он был заспан, льняные волосы сбились колтуном.

– Что там такое? – изумился Один, прислушиваясь к шуму снаружи. Казалось, весь Асгард трясла лихорадка.

– Старуха Хель припёрлась! Стучала, стучала, я ей не открывал, так она ногами ломиться стала.

– О норны! – Один провёл рукой по неумытому лицу, размазывая пот. – Что ей надо?

– Тебя спрашивает. Какие-то у неё там возникли затруднения.

– Тролли бы её задрали, – тоскливо сказал великий бог, вставая и подбирая плащ.

Надо признаться, он несколько струхнул, очутившись нос к носу с гостьей. Даже среди богов Один не отличался высоким ростом, а Хель его макушка приходилась где-то на уровне колена. Нервно поигрывая копьём – хотя это была далеко не первая его встреча со старухой – Один сквозь зубы поинтересовался, по какому поводу она его хочет видеть.

– А по такому! – Хель шваркнула к его ногам мешок, который до тех пор держала на весу. – Забирай свою скандалистку, сладу с ней нет! Всё у меня на уши поставила!

– Эй, потише швыряйся, старая выдра! – взвизгнули в мешке. Голос показался знакомым Одину. Нагнувшись, великий ас развязал мешок.

– Брюн! – ахнул он.

Помятая Брюнхильд лежала, опираясь на локти, и угрюмо смотрела на него. Один скривился, когда мешок упал с неё – в мире Хель совершенно не заботились о качестве вместилища для душ.

– Какого тролля ты её припёрла? С чего ты взяла, что я заберу её назад?

– Заберёшь как миленький! – свирепо заявила старуха. – Пока я с тобой по-хорошему, а то гляди…

Ручьи пота заструились по лбу и груди Одина. Покусав губу, он оправил на себе плащ и, изо всех сил изображая великодушие, наклонился к Брюн.