Садовник (сборник)

– Ты отца своего помнишь? – неожиданно спросил Серый.

– Не-а… Он на войну ушел – мне два года было. А когда уходил, я спал, мамка говорила…

– А я своего помню. Он с войны тогда пришел. Ордена на груди. С автоматом.

– Автоматы с собой брать не разрешали…

– Ему разрешили, у него разрешение было.

– А когда его в тюрьму сажали, помнишь?

– Не, – мотнул головой Серый.

– Я помню. Мильтоны приехали на мотоцикле с коляской, хотели его в коляску посадить, а он не давался. Они ему тогда руки крутить стали, а у него аж вот здесь кровь, – Борис дотронулся рукой до лопаток Серого.

– Моя тоже не говорит… Я у Скрипкина спрашивал. Он сказал: за то, что отец говорил чего не следует.

– А чего не следует?

– Не знаю… Я сперва думал – матом… А все мужики матерятся, кроме Скрипкина.

– Я, когда узнаю, чего не следует говорить, я не будут говорить, а ты, Серый? – тихо спросил Борис.

– Не знаю еще. Сперва узнать надо. Скажи честно, ты через ёлки боишься идти?

– Боюсь, – тихо и виновато признается Борис.

Под окнами их деревянного дома стоит вкопанный в землю стол и такие же лавки с двух сторон. На лавках – большие. Рядом примостились пацаны, среди них – Серый и Борис. На столе истрепанные игральные карты, ведро с водой и большая алюминиевая кружка. На земле под столом сидит со своей кучкой обезглавленных спичек Колька.

– Ну, делай по уму, – с отчаянием в голосе призывал Мишка Рыбу.

– Делай… попробуй, если ни одного козыря нету! Швали всякой насовали, – злился Рыба, уткнувшись в веер карт.

– Вам, наверное, пить захотелось? Давно не пили, – издевался Вадим, – какая это кружечка будет, пятая или шестая?

– Шестая, – спокойно сказал Вилипутик.

– Уйди отсюда! – заорал Рыба и заехал брату.

– Быка не выиграешь, корову не проиграешь, правда, Вить? – обратился Вилипутик за помощью к вождю.

Петька рассматривал карты из отбоя. Особенно непонятны ему картинки. Он медленно поворачивал карту набок, стараясь поставить короля на ноги. У короля почему-то замазана черными чернилами голова. Вторая голова – нормальная, белая.

Петька поднял на больших глаза и спросил:

– А негры за кого, за наших или за немцев?

Никто не ответил, все задумались.

– Дурак ты, Петька! – вмешался, потирая затылок, Вилипутик.