Отрочество. Юность

Отрочество. Юность

Лев Николаевич Толстой

Библиотека школьной классики

В книгу вошли две заключительные повести из автобиографической трилогии Льва Николаевича Толстого. Юный герой взрослеет: в его голове возникают новые вопросы, которые раньше его не тревожили, в душе находится место состраданию чужому горю, а жизнь порой идёт вразрез с юношескими мечтами.

Лев Толстой

Отрочество. Юность

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Отрочество

Глава I

Поездка на долгих[1 - Пое?здка на до?лгих – «Ехать на долгих, не на сменных, на одних и тех же лошадях» (Даль), останавливаясь для отдыха и кормления.

Снова поданы два экипажа к крыльцу петровского дома: один – карета, в которую садятся Мими, Катенька, Любочка, горничная и сам приказчик Яков, на козлах; другой – бричка, в которой едем мы с Володей и недавно взятый с оброка лакей Василий.

Папа?, который несколько дней после нас должен тоже приехать в Москву, без шапки стоит на крыльце и крестит окно кареты и бричку.

«Ну, Христос с вами! трогай!» Яков и кучера (мы едем на своих) снимают шапки и крестятся. «Но, но! с богом!» Кузов кареты и бричка начинают подпрыгивать по неровной дороге, и берёзы большой аллеи одна за другой бегут мимо нас. Мне нисколько не грустно: умственный взор мой обращён не на то, что я оставляю, а на то, что ожидает меня. По мере удаления от предметов, связанных с тяжёлыми воспоминаниями, наполнявшими до сей поры моё воображение, воспоминания эти теряют свою силу и быстро заменяются отрадным чувством сознания жизни, полной силы, свежести и надежды.

Редко провёл я несколько дней – не скажу весело: мне ещё как-то совестно было предаваться веселью, – но так приятно, хорошо, как четыре дня нашего путешествия. У меня перед глазами не было ни затворенной двери комнаты матушки, мимо которой я не мог проходить без содрогания, ни закрытого рояля, к которому не только не подходили, но на который и смотрели с какою-то боязнью, ни траурных одежд (на всех нас были простые дорожные платья), ни всех тех вещей, которые, живо напоминая мне невозвратимую потерю, заставляли меня остерегаться каждого проявления жизни из страха оскорбить как-нибудь её память.