Напролом

Мелькнула мысль, что очень скоро на крыше снова станет белым-бело… Крепко сжимая в руке лопату, наблюдая за этажами, которые уходили вверх, как в замедленной съёмке, он не мог вспомнить, когда ездил на могилы к Кольке и Нурику.

Сколько времени продолжалось его падение, он не знал.

Перед ним стоял высокий человек в серой холщовой рясе, подпоясанной верёвкой. Длинные волосы незнакомца, такие же белые, как снег, который Игорь счищал с крыши, распадались на неровный пробор; усы, наполовину закрывающие верхнюю губу, по бокам переходили в длинную и такую же белоснежную бороду до колен.

– Где я? Что со мной? – озираясь по сторонам, проговорил Игорь.

– Ты у меня в гостях, – ответил старец и, глядя на него, развёл руки в стороны.

– Боюсь даже спрашивать, кто передо мной…

– Если ещё не понял, лучше спроси, чем мучиться.

– Неужели Бог? Разве ты человек? Или это чтобы я тебя увидел и услышал?

– Во-о-от. Я и не сомневался, что ты сообразишь. Не зря, видать, книги-то читал в детстве.

– Таланты? У меня?

– Да. Помнишь, твой учитель по сапожному делу туфли шил на заказ, а ты ему подсказал, как лучше сделать задник?

– Откуда тебе это известно? Я тогда один к нему пришёл и потом ни с кем не делился.

– Мне всё ведомо. Даже то, в чём ты сам себе боишься признаться, – отвечал Бог.

Игорь никак не мог определить цвет его глаз: сначала они ему показались зеркально-синими, потом – зелёно-серыми, затем ещё какими-то.

– Э-эх, кабы и правда талант… Мог ли я его не заметить? И… неужели я умер? – спросил Игорь.

– Разве ты живешь? Тело твоё бодрствует, а душа заплутала и заснула… Поэтому ты прозябаешь. Цены себе не знаешь.

– Цена? Да лучше б я там с ними… Душа моя на войне ведь осталась. Там мои друзья погибли. Девушка не дождалась, замуж вышла. Если б не ушла, может, всё сложилось бы иначе. Родителей не стало, пока я со смертью играл. Единственное утешение – водка и обувь, которую чиню, и да, шью изредка, когда клиенты появляются.

– Жизнь тебе дана не для чего-то, не почему-то. Это подарок, дорогой мой. Ты должен её жить. А ты? Позволил душе своей потеряться. Не на войне она, – продолжал Бог.