Очарование линий

Мы вместе опускали тогда в ямку маленький прутик, и мне совсем не верилось, что пройдёт время, и этот прутик станет пышным кустом, унизанным гроздьями белых, оглушительно-душистых цветов. «Будет, – сказал тогда отец. – Как и ты когда-то будешь совсем большим, а я старым… Ничто, сынок, не стоит на месте». И вот теперь Галя держала в своей руке веточку с выросшего куста…

– Знаешь, Юрка, мы, наверное, уйдём от отца, – произнесла она усталым голосом, каким порой говорила по утрам мать с отцом, если он накануне приходил домой пьяным.

Мучительно придумывая, что сказать, я промямлил нечто невнятное. Она вскинула глаза, сиреневая веточка на мгновение замерла в воздухе, всего на мгновение, и вновь опустилась на ладошку.

– Знаешь, как мама с ним уста-а-ла, – протянула Галя и вдруг спросила: – Почему ты вчера убежал?

Почему?

Словно она не понимала почему!

Нестерпимый жар обжёг моё лицо, я боялся, что Галя увидит это, и почти побежал вперёд…

Мы сели на скамеечку недалеко от дома Паньковых.

– Па-а-стар-нись! – кричал, смешно прыгая на своём деревянном костыле, Кирюша. – Куды, куды едешь, лопух твою зеленя, глаза разуй… А ну, давай, давай!..

Потом паром отчаливал, Кирюша, приставив мужиков тянуть трос деревянными, со специальными прорезями, колотушками, нырял в деревянную будку, пристроенную на корме, отпивал глоток из бутылки дешёвого плодово-ягодного вина, сворачивал самокрутку, и над рекой вновь летел его зычный голос:

– Па-а-стар-нись, тетеря, едят тя мухи!.

– Ты бы сел, Юр?.. А то как-то неприлично, я сижу, ты – стоишь…

Я сел на другой краешек скамейки, и Галя, вздохнув, спросила:

– Может, тебе домой надо?

– Отчего же, – охрипшим голосом произнёс я.

– Ну как, может, родители волнуются, поздно уже.

– Мои?.. Это твои всегда волнуются…

– Да…

Галя придвинулась ко мне, теперь я чувствовал тепло её тела.

– Глупенький ты какой, Юрка. Глупенький и… хороший…

Она положила ладонь на мою руку, вцепившуюся в край скамейки, и я почувствовал, как сердце забилось в груди, как оно оторвалось и уплыло в эту ночь, в этот наполненный счастьем воздух, как вобрало оно в себя Галю и теперь светилось счастьем.