Белый саван

Ничего нет – ни разума, ни сознания, ни греческих идей, ни восточного фатума. Низвергнут Демиург, дрожит бесенок, перепуганный, сжавшийся в комок. Святой Дух, недоступная мудрость сокрыта в Твоих прямых солнечных лучах, их прочертили по линейке под куполами. Up and down, up and down. Камень катится, и это несет покой. Я люблю бессмысленность. Люди входят, люди выходят. Неужели именно мне дано понять вращение колес во вселенной?

Я неофит одиночества и эпигон Христа. Я помню Твои протянутые руки и удивление на лице Лазаря.

Вижу волосы на Твоих ногах, эти ноги целует Магдалина. И вижу Твои напряженные мускулы, чувствую Твое нервное раздражение, а купцы с товаром катятся по ступеням храма. Я понимаю Твою подсознательную интуицию. Ты говоришь сравнениями. Ты знаешь – надо искать. По пути на Голгофу с Тобою были помощники: удары палок, кровь, босяки-ассистенты, пронзенный бок, застящая глаза тьма. Вспомнил ли о Тебе Твой Отец? Да, Твое имя пишется с большой буквы – это привычка, она осталась.

Брат мой, Любимый мой, услышь меня.

Мой грех, мое безумие, мой крик, мое жизнелюбие, моя радость – lioj ridij augo[36 - Здесь и далее труднопереводимое литовское присловье.].

Мой Лифт, мой Подъемник – услышь меня.

Мое Детство – услышь меня.

Моя Смерть – услышь меня.

Приди в этот отель, коснись моих уложенных волос, подмигни менеджеру, дай беллмену на чай.

Возвести.

Скажи то единственное Слово.

Ведь я же погибаю в благодатном покое.

Меня опаляет нью-йоркская пустыня.

И я исчезну, напуганный и покладистый, исчезну, обнимая съежившегося Демиурга.

Мой Христос, услышь меня, мой Христос – я молюсь

Тебе.

О felix culpa guae talem ас tantum meruit habere redem-ptorem![37 - * * Счастлива та вина, которая заслуживает такого искупителя! (лат.).]

Зоори, Зоори, lepo, leputeli, lioj, ridij, augo, неужели снова защелкал соловей в Аукштойи Панемуне?

В моем лифте часто поднимается и спускается шестнадцатилетняя девушка, подружка продавщицы сигарет.

Она такая искренняя. И очень ко мне расположена.

– А в мезонине водится крупная рыбешка? – интересуется она.

– О, уеа, думаю, кошельки у них туго набиты, – отвечаю ей дружески и даже подмигиваю.

– Вчера один старичок гладил меня целых два часа и ничего не сделал. Зато отвалил двадцать баксов. Наверное, от стыда.

– Тебе повезло, Лили.

– Не всегда так бывает. Неделю, а то и две назад, крутилась, как циркачка на трапеции.

Лили смеется.