Драмы

Итак, искусство есть начало освобождающее, умиротворяющее душу человека в вечных, устойчивых созданиях искусства – успокоение и отдых посреди немолчного, безостановочного бега жизни.

Дано мгновенное существование, но оно невыразимо прекрасно. Желаннее жизни ничего не знает человек. Самое слово жизнь звучит обаятельно, оно манит нас, волнует, обещает несказанное. Но жизнь коварна. Смеясь, бросает она свои подарки к ногам человека, если эти дары не таковы, какими мы их желали видеть, все-таки стоит и нагнуться и поднять их: от нас зависит обратить их в золото или в слезы («Авантюрист»).

Надо отдаваться всею душою мимолетным впечатленьям бытия – жить, а не проходить мимо жизни, но жить на высотах, в той ясной сфере, где взор человека становится подобен взору орла.

Так живет поэт.

На каждое движение жизни он откликается своей скорбью и радостью, своей нежностью и своей жаждой познания. Особенно тесны узы, соединяющие его с природой. Он ощущает ее всеми своими чувствами.

В драматическом отрывке («Смерть Тициана») Гофмансталь поет дифирамб южной жаркой ночи.

Ночь не спит, она вместе с человеком вслушивается в шорохи великой тьмы, она ласкает лицо прикосновением теплой руки, она дышит, раскинувшись от зноя, в ее шепоте слышно дрожание звуков флейты.

В «Женщине в окне» весь монолог мадонны Дианоры есть картина слияния души человека с природою, с южным солнечным днем, который царственно блистает, потом гаснет и умирает за виноградными холмами.

Такое же яркое ощущение полноты бытия дает искусство.

Безумец Клавдио в своем обожании искусства доходит даже до забвения живой жизни. Искусство спасает из бездны Витторию («Авантюрист»), становится ее оплотом, учит понимать жизнь:

…мы создаем

Волшебный и незримый остров жизни

С блаженными и легкими садами,

С плывущими обрывами забвенья,

И, может быть, однажды остров этот

В вечерней грезе проплывет над нами

В сиянье золотом, и мы к нему

Подымем руки…

Страстная любовь к жизни звучит в стихотворении Гофмансталя «Пережитое».

В этих стихах свойственное ему уменье передавать неуловимое и туманное достигает высочайшего совершенства.

Дыханьем сероватым серебрилась

Долина сумерек, как будто месяц

Сквозь тучи светился. Но то была

Не ночь. С дыханьем серебристо-серым

Долины темной медленно сливалось

Теченье моей сумеречной мысли,

И тихо погрузился я в прозрачность

Туманной зыби, и покинул жизнь.