За чертой

И дело даже не в том, что первому вручат потом грамоту с Ильичом и будут чествовать на собрании, тут куда важней меж собой разобраться по рангам. Кудин, скосив глаза, посматривает на меня, я поглядываю на него: как там движется дело.

Кудин работает быстро, легко. Подвешенная на тяжёлом зачехлённом тросе машинка, как невесомая пушинка, летает в его руке.

– Са-ша! – кричит Кудин.

– Чего?

– Саша, не рви понапрасну сердце! – весело кричит он. – Будешь первым, как я помру! Это тебе не сумки по вагонам тырить, тут сноровка нужна.

Перемолчу. Только насмешливо головой покачаю.

Но негоже уступать атаману, даже такому казаку, как и Кудин. И вот уже к вечеру я замечаю, как тяжелеет у Кудина рука, и, чтоб ею передвигать, он налегает на машинку всем своим телом. Всё чаще он утирает пот и, остановив машинку, машет правой рукой. Я работаю с двух рук; поочерёдно перекидываю машинку то в правую, то в левую, поэтому мне легче.

– Куди-и-н! – теперь уж кричу я.

– Чего? – нескоро отзывается он, и голос его не такой уж бодрый, как утром.

– Есть про тебя слух…

– Какой?

– Про тебя какой слух ни возьми – все дурные. Говорят, начал ты помирать…

– Брешут… – нарочито бодро говорит он.

Но уже скоро признаёт своё поражение:

– Доживёшь до моих лет…

Хотя о каких там «летах» речь, всего-то на полгода и старше.

Каждый день, как закон, последнее руно идёт мимо кассы, «на общие нужды». Завернув в какую-нибудь тряпку, его выбрасываем в распахнутое окно овчарни.

– Глядите, чтоб Дрык не заметил… – озираясь, предупреждают сортировщицы.

Зынченко давно всё известно, но он делает вид, что не замечает этого безобразия.

На последний день стрижки, чтоб не омрачать светлый праздник «кончины» тяжким трудом, всегда оставляли самую малость овец, так, чтоб часам к десяти-одиннадцати управиться и начинать праздновать.

Ещё не умолкла последняя машинка, ещё девчата сортируют и пакуют по тюкам шерсть, а Зынченко отдаёт долгожданную команду:

– Так, хлопци, рижти барана, будемо кончину праздновать.

Жека с Кудином отбирают самого большого, но нестарого барана, и, пока они разделывают его прямо на шкуре, на разведённом нами костре вскипает огромный котёл.

В тени широко раскинувшей ветви тютины девчата расставляют столы и лавки.