Собрание сочинений в шести томах. Том 4

Будем знакомиться. Игорь Никитич. Догадываетесь, из какого ведомства?

– Предъявите документы, – сказал я, мгновенно возненавидев это рыло, вторгнувшееся в мое жилище. Красная книжечка КГБ. было и не разглядывать.

– Что вам от нас нужно? – спросил я.

– Зачем же так недружелюбно, Давид Александрович? Стоит ли так противопоставлять себя и нас? Нам нужно провести обыск в вашей квартире. Вот – ордер на него.

– А что случилось? – спрашиваю глупо, даже не взглянув на казенную бумаженцию.

– Обыск, говоря официально, на предмет обнаружения у вас машинописных, печатных и прочих материалов, в которых содержатся клеветнические выпады в адрес советского строя.

– Ничего такого, – вздохнул я неприметно с облегчением, – у нас нет. Не держим.

– Дома не держите? – не меняя улыбки, уточнил первый хмырина.

– Не держим.

– А читать – читаете?

– Читаю, – говорю. – Скрывать не стану.

– Ну и как? Нравится?

– Интересно. А кое-что нравится очень.

– Например?

– Кузнецова книга про угон самолета.

– Про несостоявшийся угон. Еще что?

– «Семь дней творенья» – хорошая, правдивая, но тяжелая для души книга. Про собаку Руслана – тоже здорово. Жалко собаку.

– «Архипелаг» читали?

– Не успел, к сожалению.

– Кто же вас снабжает всей этой литературой, Давид Александрович? На правдивый ответ не надеюсь. Просто разбирает неслужебное любопытство.

– Еврей один снабжал. Он уехал в Израиль и на днях умер.

Такой разговор состоялся у нас в передней, пока я снимал пальто и туфли.

– Иван Кирилыч, просите понятых, – сказал первый хмырь второму.

– Я у подъезда оставил продукты, – сказал я, – пойду заберу. Я на них целый день угробил.

– Гнойков! Проводи вниз Давида Александровича.

Из первой нашей комнаты выполз еще один таракан. Фамилия к нему вполне подходила. С ним мы и спустились по лестнице. Я быстро перебирал в своей башке возможные причины внезапного шмона (обыска). Федор? Бовины дела?

Стукнула-таки наконец дочь Света? В чем дело? Они же понимают, что слух про обыск на квартире замечательного карусельщика, почти полвека отмолотившего на заводе со дня его основания и заложившего в это основание полуобмороженными руками один из первых кирпичей, вмиг облетит весь город.

Судить меня не за что… Листовок я не разбрасывал. Солженицына ночами, как Вова, не перефотографировал, бастовать не призывал. В чем же дело?

И тут сотрясла меня догадка.