Белая Лилия

Они быстро растормошили опечаленную Лилю и тут же заставили рассказать, что произошло. Тягостное молчание царило в комнате ещё несколько минут. Лялька стремительно выскочила за дверь и тут же вернулась с каким-то подозрительным керамическим флаконом в руках, раздобытым в соседней комнате у ребят. Выплеснув из него подозрительную коричневатую жидкость в три стакана, услужливо подставленными Ларой, она подняла один из них и, слегка перефразировав нарицательный тост отца Фёдора из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова, вымолвила:

– Не корысти ради, а токмо для лечения рабы божьей Лилии, аминь.

Лялька и Лара быстро опустошили свои стаканы, а Лиля, оставаясь в той же позе, что её застали подруги, продолжала всматриваться в берёзы, которых, впрочем, уже не было видно из-за наступившей темноты. Лялька торопливо подскочила к Лиле и на повышенных тонах чуть ли не зарычала:

– Лилька, я очень прошу, не действуй мне на мои, и так расшатанные, нервы, если не выпьешь, я за себя не ручаюсь, позову ребят, они в тебя силой вольют это лекарство.

Лиля отрешённо придвинула табуретку к столу, ни слова не говоря схватила стакан и залпом опустошила его бурое содержимое, которое на поверку оказалось дефицитным, сорокоградусной крепости, рижским бальзамом, состоящим из целебных трав, настоянных на спирту. Через четверть часа лекарство доктора Ляли Кириловой подействовало. Внутри у Лили всё горело, сердце оттаяло от холода, голова немного кружилась, а всё тело окутала приятная истома.

– Ну, теперь, подруга, ты в полном порядке и вполне сможешь переварить то, что я тебе сейчас скажу, – удовлетворённо констатировала Ляля.

– Лялечка, ты же знаешь, как я тебя обожаю, – слегка заикаясь и растягивая слова, бормотала опьяневшая Лиля, – я с удовольствием переварю всё, даже минералы и окаменелости из геологического музея.

Лялька подвинула свой табурет поближе к Лиле и, положив её светловолосую головку к себе на плечо, нежно заворковала:

– Да кто он такой твой Виктор? Ален Делон, Марчелло Мастроянни или Муслим Магомаев? Ни первый, ни второй, ни третий и даже ни девяносто девятый.

– Бры-ы-ысь, к чёрто-о-овой бабу-у-ушке, – протяжно и жизнерадостно провизжала вконец охмелевшая Лиля.