Саломея. Стихотворения. Афоризмы

Теперь, когда я убежден, что во мне есть смирение, я вижу ясно и отчетливо, что надо мне делать, что должен я сделать непременно.

Если я говорю так, мне нечего пояснять, что я не разумею здесь никакого внешнего закона, никакого веления. Я отрицаю их существование. Теперь я – еще больший индивидуалист, чем когда-либо был им.

Все мне представляется совершенно ничтожным, если оно не исходит изнутри души. Я ищу новый способ выражать себя. Это – единственное, что меня занимает.

И первое, что я должен сделать, это освободиться от малейшей злобы на мир.

Я совсем разорен, у меня нет ни дома, ни угла. Но бывают на свете вещи еще более ужасные, чем это.

И с чистым сердцем могу я сказать, что готов скорее ходить за милостыней из дома в дом, чем выйти из тюрьмы с чувством злобы на мир. Если в домах богатых я не получу ничего, мне подадут бедные. Кто много имеет, тот часто алчен. Кто мало имеет, тот всегда готов поделиться.

Мне было бы все равно – спать летом в прохладной траве, а зимой искать приюта в теплом, густом стоге сена или под навесом большого овина, – лишь бы только в моем сердце жила любовь.

Все внешнее в жизни кажется мне теперь не значащим ничего. Из этого ясно, до какой степени индивидуализма я дошел, или, быть может, еще со временем дойду; ибо путь длинен, и тернии там, где иду я.

Я знаю, конечно, что просить милостыню на большой дороге – не мой удел; и если бы я ночью лежал в прохладной траве, я стал бы писать сонеты к луне.

Если я покину тюрьму, Робби будет ждать меня там, за тяжелыми воротами с железными столбами.

Для меня он является символом не только своего личного расположения ко мне, но и расположения ко мне многих других. Кажется, я получу столько, что буду в состоянии прожить на это по крайней мере года полтора; и если я тогда не буду писать прекрасных книг, все-таки я буду в состоянии читать прекрасные книги. Есть ли на свете большая радость? Затем, по всей вероятности, воскреснет мой творческий дар.

Если бы на свете у меня не было больше ни одного друга, если бы ни один сострадательный дом не раскрыл бы передо мной дверей, если бы мне пришлось взять котомку и облечься в лохмотья последней нищеты – все же, пока у меня нет жажды мести, жестокости и презрения, – я могу смотреть в глаза жизни спокойней и уверенней, чем если бы тело мое было одето в пурпур и тонкое полотно, но душа больна ненавистью.

И я, наверное, не встречу препятствий. Кто истинно жаждет любви, тот для себя найдет ее всегда.