Саломея. Стихотворения. Афоризмы

Два последних раза, когда моим друзьям позволили навестить меня здесь, я старался быть как можно веселее и показать им свое хорошее настроение, чтобы хоть немного вознаградить их за длинный путь, который они проделали от Лондона сюда. Я знаю, это – слабая награда, но никакая другая – я в этом убежден – не была бы им приятнее.

В субботу, восемь дней тому назад, мне позволили целый час говорить с Робби; я приложил все старания, чтобы показать ему как можно яснее, какую сердечную радость испытал я от нашего свидания.

Что те взгляды и убеждения, которые складывались у меня здесь в тиши, направлены по верному пути, подтверждается мне тем, что теперь я, впервые после осуждения, действительно испытываю желание жить.

У меня так много впереди, что для меня было бы страшной трагедией умереть прежде, чем удастся исполнить по крайней мере хоть часть задуманного.

Я вижу новые возможности в развитии искусства и жизни, и каждая возможность – новый путь к совершенству. Я жажду жизни, чтобы изведать то, что теперь является для меня новым миром.

Хотите знать, что такое этот новый мир? Вам это легко угадать. Это мир, в котором я жил последние два года. Страдание и то, чему оно учит, – вот мой новый мир. Прежде вся жизнь моя была отдана наслаждению. Я всячески избегал страданий и забот. Они мне были противны. Я решился отдавать им как можно меньше внимания, смотреть на них до некоторой степени как на несовершенство. Они не умещались в моей жизненной схеме.

Моя мать, которая знала жизнь вдоль и поперек, часто приводила мне стихи Гёте, когда-то записанные ей в книгу Карлейлем. Если не ошибаюсь, стихи эти звучали так в его переводе:

Who never ate his bread in sorrow,

Who never spent the midnight hours

Weeping and waiting for the morrow, —

He knows you not, ye heavenly powers[2 - Кто, плачем проводив светило,Тот вас не знал, небесные силы!].

Эти стихи в изгнании и унижении обыкновенно повторяла благородная Королева Пруссии, с которой так грубо обошелся Наполеон.

Тогда я решительно отказывался принять и даже допустить возможность скрытой в них чудовищной правды. Я не мог понять ее. Я еще помню отлично, как я говорил тогда моей матери, что у меня нет ни малейшей охоты есть хлеб в слезах и плакать ночи напролет, ожидая еще более печальное утро.