Камыши

Хождение по бесконечным хрущевкам и брежневкам напоминало русскую рулетку, когда стук в каждую новую дверь – это нажатие на курок: тебе могут поставить подпись, поднести чарку, угостить калачами и караваем, мол наконец-то в наши пенаты проведут оптоволоконный интернет, а могут попытаться зарезать.

Несмотря на некоторый психологический дискомфорт нашего дела, мне нравилось бродить по подъездам и общаться с людьми. В большинстве случаев они посылали меня нахер и подписи не ставили, полагая это каким-то разводом, но в процессе общения с ними я чувствовал себя участником этнографической экспедиции или социологом, высоколобым мужем в пенсе, а не бледным студентом в порванных кедах.

Обойдя тысячи квартир, я натыкался на откровенных психов, алкоголиков, людей с белой горячкой, хохочущих женщин, старух, угрожавших навести порчу, старух, пытавшихся навести порчу прямо здесь и сейчас и бесчисленное количество откинувшихся урок. Обычные, нормальные люди попадались тоже, собственно говоря, их было большинство, но они не задерживались в памяти.

Однажды я, как обычно, постучался в квартиру. После некоторой возни дверь открыл седой, всклокоченный дед в тулупе и валенках. У многих стариков, которые мне попадались, глаза были мутные, безжизненные, а у этого из-под очков смотрели веселые, живые глаза, черные, как угли. Дед пригласил войти. По опыту я знал, что лучше не входить, так удобнее сбегать вниз, если кто-то вдруг решит запереть дверь и пообщаться с тобой более предметно. Но тут вошел.

На кухонном столе лежала огромная, старинная книга в кожаном переплете. Почему-то я подумал, что это псалтырь. Дедушка спрашивал меня про кабельное телевидение очень дотошно. «А сколько каналов?», «А как платить?», «А как настраивать» и прочее-прочее. Он смотрел на меня, будто кобра, а я все отвечал, отвечал, отвечал. Прошло около получаса. «Подпись поставьте, пожалуйста», – попросил я, протягивая листок. «Я поставлю, конечно, только у меня телевизора нет, ха-ха-ха! – засмеялся старичок.  – И не будет, ха-ха-ха!» Я медленно вышел. В следующей квартире меня без лишних разговоров послали нахрен.

Пни из каслинского литья

Мужчина, похожий на сильнопьющего Сергея Эйзенштейна, угрюмо стоял возле памятника Первой учительнице и продавал всякую чепуху. У продавца были всклокоченные кудрявые волосы, высокий лоб и лицо в серых, глубоких рытвинах. Казалось, будто в Эйзенштейна выстрелили мелкой дробью, перепутав его с лисицей или глухарем.