Страницы минувшего будущего

Раз до окончания мотора оставалось несколько минут, можно было поступиться наказу Анастасии Витальевны и поскорее отправиться домой.

Толкнув дверь, зажмурилась от резкого матового света тихо жужжавших под потолком ламп и потёрла глаза.

– Да ты совсем с ума сошёл! Ты чем думал?

Негромкий, но пропитанный возмущением голос заставил отвлечься от довольно приятного занятия и отнять руки от лица.

– Угомонись. Я всю молодость савраской пробегал, забыла?

Вот так вот просто, совершенно спокойно и негромко, да ещё и на «ты».

А ведь Анастасия Витальевна лет на двадцать его постарше будет.

– Не забыла. Только ты – мужик, в отличие от неё. А она тут чуть в обморок не упала. Я думала, ещё немного – и «скорую» вызывать придётся.

Ответа не последовало отчего-то, вместо того – длинная и такая отвратительная пауза. А затем – снова женский голос, по-прежнему ядовитый:

– Да, да. Вломилась серая вся, ни говорить, ни дышать нормально. В руках у меня и поплыла. Так что не смотри так.

Не. Смотри. Так.

Жар прилил к лицу, а пальцы сами собой в кулаки сжались. Сделав глубокий вдох, Агата посмотрела на мигнувшую лампу и сделала несколько шагов вперёд.

Можно ли это считать подслушиванием?

Плевать.

Денис и Анастасия Витальевна стояли у стены друг напротив друга, прижавшись к ней плечами. Разговор явно должен иметь своё продолжение, потому что Кравцов, первым заметивший Агату, быстро коснулся предплечья собеседницы, словно предостерегая.

Два взгляда столкнулись вновь.

В том, что принадлежал тёмным глазам, не читалось привычных эмоций. Но Агата осознает это многим позже.

Анастасия Витальевна обернулась и хотела было что-то сказать, однако почему-то промолчала.

А они продолжали смотреть, и бог свидетель – глаза их словно остекленели.

Отчаянно саднило ладонь, но кулак не разжимался принципиально. И мгновения тянулись так беспощадно медленно…

Какая же ты всё-таки дрянь, Кравцов.

Медленно, словно во сне, Агата шагнула вперёд, не отрывая взгляда от тёмных глаз.

Чувствительность как будто атрофировалась, и единственное, что осталось – клокотавшее внутри желание закричать. Просто заорать, так, чтобы голос сорвать, чтобы потом несколько дней не разговаривать; чтобы болела грудь, чтобы горло резало калёными ножами. Выкричаться, выплеснуть всё, копившееся долгие три месяца.

Но вместо этого – лишь безмолвие.

И взгляд, в котором ни раздражения, ни холода.