Жить

Я б стал пиратом, Джеком Воробьем, например, и бороздил бы просторы больничного коридора на своей «Черной жемчужине».

Первое время меня обкалывали разными лекарствами, пока не подобрали те, которые не убивали мою нервную систему, не сковывали шею так, не оборачивались повышенной температурой или ломкой.

Целый месяц я жил среди реальных психов, у которых текли слюни, случались приступы немотивированной агрессии или паники, звучали голоса в голове.

Целый месяц я ходил из угла в угол по длинному коридору, читал потрепанную классику из местной библиотечки и раз в неделю смотрел старые французские фильмы.

Целый месяц я говорил, говорил и говорил с психиатром. Он заставлял меня говорить. Это было очень сложно, не только потому что мне приходилось вспоминать всю нашу жизнь с Ней, но и потому что доктор провоцировал меня, говорил неприятные, обидные вещи. «Что-то у вас воняет изо рта. Вы что, забыли, где у вас лежит зубная паста?» Наверное, в этом заключалась тактика постановки диагноза. Что там в итоге написали в моей карточке, я не знаю до сих пор.

Диагноз не сообщили даже мне, отдали сестре запечатанный конверт, который открыл только районный психиатр.

Единственное, что я вынес из психиатрической больницы: таблетки – хреновый способ самоубиться. Статистика из плаката на стене приемной гласила, что отравление – женский метод. Четверть женских самоубийств совершается именно этим способом, потому что он зачастую не смертелен. Знал бы я это раньше, решился б воспользоваться фарфоровым осколком.

Мне не хочется вспоминать этот месяц: стеклянную дверь в туалет, очередь из психов за таблетками, выцветшую сине-серую робу и эти бесконечные беседы с психиатром о ценности человеческой жизни, о смыслах и домыслах. Не хочу вспоминать. И вам это неважно знать.

Прошло четыре месяца. На работу я не вернулся. Все знали, что я натворил, не хотелось ни с кем разговаривать. Будут вопросы. А люди церемониться не станут. Им не понять, что можно ощущать после неудавшегося самоубийства.

А я знал. Доктор сказал, что я вот-вот снова почувствую вкус к жизни, найду радость в мелочах. Но этого не произошло. Всё, что я находил в этих самых мелочах, – новые и новые способы распрощаться с этим отстойным миром, где нет места счастью. Моему уж точно.

Алина достала меня своей заботой. Перевезла меня к себе, практически насильно. Она не оставляла меня ни на минуту одного, думая, что делает лучше, не позволяя распуститься мрачным мыслям.