Жить

Я размахнулся, зажмурил глаза…

– Разве это причина? – вытащил меня из воспоминаний голос сестры. – Сколько людей расстаются, а потом живут счастливо!

Я попытался согнуть ноги в коленях, но не смог. Я что парализован?! Или они тоже привязаны? Пошевелил пальцами ног, вроде получилось. Хотелось бы это увидеть, потому что своим ощущениям сейчас я не мог доверять сполна.

– Когда меня отвяжут? – Мой голос почему-то был слабым. Может, я охрип от криков? Говорить было трудно.

– Я не знаю, Вань.

– Мама знает, что я здесь?

Я закашлялся.

Алина подскочила и подала мне стакан с трубочкой. С трудом глотнул, вода оказалось чуть подслащенной и ужасно противной.

– Нет, конечно. У нее и так с сердцем плохо. Почему-то ты не думал о ней, когда решил отравиться! – Стакан с громким стуком приземлился на белую тумбочку у моей кровати.

Я обвел глазами палату. Она вообще была полностью белой: полоток с квадратными лампами, стены, постель, моя одежда (спасибо не смирительная рубашка), халат на Алине.

Только линолеум мерзко-рыжий. И никаких желтых стен, как я ожидал от психушки. Конечно, я понимал, что нахожусь в психиатрической больнице: всех самоубийц-неудачников везут сюда.

– Прости! – Алина тронула меня за предплечье. Ее глаза снова наполнились слезами. Губы задрожали. – Я не хотела.

– Так! Что это тут? – громко поинтересовался врач, зашедший в палату. – Никаких слез и страданий. Только позитив!

– Конечно-конечно. Я пойду. – Сестра торопливо встала, еще раз погладила меня по руке и вышла, оставив меня на растерзание докторам.

Громкоголосый врач показался мне очень высоким, хотя Алина, прошмыгнувшая мимо него, была ненамного ниже. Наверное, такой эффект создавался из-за того, что смотрел я на него снизу-вверх. Дядька лет шестидесяти в очках в тонкой оправе, с кустистыми серыми усами, небольшим брюшком, обтянутым белым халатом, и шапочкой, будто он хирург, а не психиатр.

За врачом пряталась медсестра в зеленом чепчике, ее лицо показалось мне знакомым, хотя я был уверен, что не мог ее знать – девушку с таким местом работы я б запомнил.

Она держала в руке жесткую папку и приготовилась записывать все, что скажет доктор.

– Доброе утро! Я ваш врач, Владимир Дмитриевич Пасечников.

Я кивнул. После краткого разговора с сестрой горло будто горело.

– Ааа, – врач улыбнулся, и его усы поплыли вверх, как у Якубовича. Того и глади, достанет две шкатулки: «Голос или ноги, Русалочка?». Собственно, ни то, ни другое мне не нужно.