Фея

Мама…

Выдернув из болтающейся в стене розетки вилку, быстро смотала на ручку толстый в тряпичной обмотке шнур, поставила утюг на попа и уже вся обернулась к нему:

– Сына! Ты чего?

Павел сидел в углу детской гэдээровской кровати с выпученными глазами, закрыв ладошками рот.

– Паша! Что с тобой? – села рядом, провела рукой по голове. – Зуб болит?

– Мама… – простонал Павел. Его трясло.

– Что? Чего ты? Приснилось чего? Вот нечего до ночи мяч гонять. На боксе своем устаешь, потом во дворе носишься.

Не болит зуб?

– Мама…

– Мама-мама… – улыбнувшись, притянула, обняла. – Температуры вроде нет.

Она щупала лоб, гладила по голове, что-то говорила, а он, уткнувшись лицом в ее живот и сцепив тонкие ручки на ее спине, просто плакал.

– Ну все, все, – она приподняла его, посадила на колени, поцеловала в лоб. – Иди умойся, и пройдет.

Павел смотрел мокрыми глазами на это молодое, красивое лицо, считая каждый волосок в бровях.

– Давно не видел, что ли? – смущенно улыбнулась она.

– Мам… – наконец выдавил, удивившись своему новому голосу: – Теперь все хорошо будет.

– Что будет? Ты меня пугаешь уже, хватит.

– Теперь все будет хорошо, – вытирая мокрое лицо, повторил Павел. Сполз с колен и оглянулся вокруг. – Есть кофе у нас? – спросил машинально.

Крашенные коричневым доски пола, письменный стол рядом с его кроватью, три книжные полки на стене, карта мира, небольшая тумбочка под полками с маленьким черно-белым телевизором «Юность».

– Какой кофе! – вздрогнул застывший Павел.

– Барин, – усмехнулась мама. – Пирожки вчерашние разогрела, кашка твоя рисовая стоит остывает. Иди уже умывайся.

Проворно собрала неказистую гладилку и, подхватив чудовищный утюг, вышла из комнаты. Что это не сон, не глюк и не похмельный заскок, Павел уже понимал отчетливо. Но и в реальность происходящего мозг отказывался верить. Он помнил эту комнату. Все его детство здесь прошло. Рядом с письменным столом выход на балкон.

Дверь была распахнута. С улицы доносились птичьи голоса – и ничего больше. Никаких машин, сирен, никаких звуков, ассоциирующихся с городом. Он прошел на балкон, перила которого оказались ему по плечи. Висевшие на них длинные цветочные ящики закрывали обзор внизу, поэтому он взгромоздился на перевернутый вверх дном огромный никелированный таз, в котором, как он помнил, отец, придавив шестнадцатикилограммовой гирей, солил рыбу.