Вторая Нина

Несмотря на трогательную нежность, это лицо казалось суровым и хмурым. Закрытые глаза и густые брови усиливали впечатление суровой юношеской красоты.

Ara-Керим долго стоял, любуясь бесчувственным юношей или, скорее, мальчиком, так как спасенному им путнику на вид казалось не более четырнадцати-пятнадцати лет. Потом он быстро обернулся к Сумбат-Магоме и коротко приказал:

– Набери в свою папаху воды в горном источнике, Магома, и скорее принеси сюда.

– Слушаю, ага! – почтительно ответил тот и бросился вон из пещеры.

Через минуту он уже снова был здесь, с полной шапкой студеной ключевой влаги. Ara-Керим быстро сорвал папаху с бесчувственно распростертого перед ним мальчика, чтобы смочить ему лицо и голову водой, и вдруг… Неожиданный крик, вырвавшийся из груди всех троих горцев, огласил низкие своды пещеры.

Из-под высокой бараньей папахи длинными змеями выскользнули две черные, глянцевитые девичьи косы и, струясь, упали на тонкий стан юного путника.

Перед Керимом и его друзьями лежала красивая девушка или, вернее, девочка-подросток того настоящего кавказского типа горянки, которые встречаются только в лезгинских аулах Дагестанских гор.

В ту же минуту, словно разбуженная этим неожиданным криком, девочка пришла в себя и открыла глаза… Ни страха, ни испуга не выразили они, эти два черных, горящих как звезды глаза, при виде троих незнакомых мужчин.

– Где я? – спросила черноглазая девочка по-лезгински, останавливаясь взглядом на мужественном лице красивого горца.

– В Уплисцихе, красавица! – отвечал тот. – В пещерном городе, где жил когда-то могучий и смелый народ картли…

– Кто вы? – снова обратилась она с вопросом к Кериму, едва расслышав его ответ.

Неуловимая улыбка пробежала по лицу горца.

– Разве ты не знаешь, красавица, что в горах Кавказа не спрашивают имени встречного? Ведь я не спрашиваю тебя, почему ты, девушка, носишься в такую ночь в горах, одетая джигитом.

– И напрасно! – вскричала девочка, и ее черные глаза сверкнули чуть заметной усмешкой.

И на бледном личике девушки отразилось столько гордого достоинства, что горцы невольно должны были убедиться, что она сказала правду и что это дитя принадлежит к знатному аристократическому роду.