Второй вариант

– А ты?

– Я тоже верю. Но мои глаза видят лучше.

– Может быть, ты все-таки ошиблась? – повторил вопрос Савин, пытаясь задержать разваливающееся здание и в то же время видя, как оно уже рушится.

– Не верь Дрыхлину, Женя. И не отдавай ему Эльгу.

И вдруг словно просветилось сознание Савина. Как при вспышке, он увидел летний день, коротеевский карьер на галечной косе. Они с Хурцилавой уезжали к Синицыну. Коротеев инструктировал своего «лейтенанта быстрого реагирования», как вести с Синицыным переговоры насчет запчастей, когда тот прервал его:

– Чтоб я никогда не увидел гор, если это не Паук пожаловал.

Савин успел только заметить невысокого полного человека, спускавшегося к реке. Да ведь это же был Дрыхлин! Недаром облик его показался знакомым Савину, когда они встретились перед выездом сюда. Но почему «Паук»? И почему засуетился Коротеев?

Что-то наматывалось на один клубок, но все какие-то обрывки. Паук… соболь… украл шкурки…

– Ты говоришь, это четыре дня назад было, Оля?

– Да…

Четыре дня назад они строили палатку – жилье для механизаторов, для тех, кто будет разрабатывать карьер.

– Не понял вас, – сказал Давлетов. – Есть два окна в брезентовой крыше.

– Из-за того в палатке всегда полумрак, – возразил Синицын.

Его поддержал Дрыхлин:

– Какой разговор, Халиул Давлетович! Вам что, оконного стекла жалко?

– Дело не в стекле, а в тепле.

– Двойные рамы – то же самое.

– Пожалуйста, пожалуйста, – сказал Давлетов. – Я не возражаю.

Дрыхлин таскал вместе со всеми бревна. Кинул, как и все, свой полушубок на снег, оставшись в меховой душегрейке. Звонко командовал: «Раз, два – и ух!» – чтобы одновременно сбросить бревно всем шестерым. Оно глухо шлепалось на землю, и Давлетов каждый раз говорил Дрыхлину:

– Ну что вы? Зачем сами-то? Пусть молодежь потрудится.

Вот тогда вечером Дрыхлин и сказал:

– Точка, Давлетов. Уговорили. Завтра с утра ружьишком побалуюсь.

И ушел с рассветом. А вернулся под вечер. Видно было, что запарился в тайге, даже с лица чуть спал. Но был бодр, и глаза, как всегда, поблескивали остро и весело.

Когда он вошел, в палатке уже топилась печка, вдоль стенок стояли шесть двухъярусных кроватей.