Между синим и зеленым (сборник)

Не стал дымить на платформе, хотя умел курить в кулак – так, что ни один полицай не заметит. Да какой там полицай. Под конец службы даже комроты не видел, как борзый Вермут клубит в строю.

Постояв недолго, померзнув для порядка, поддавшись вечернему, свежему до скрипа ноябрьскому ветру, он показал проводнице билет, удостоверив тот паспортом. Проводница долго всматривалась в его упитанное лицо и бритую колючую голову. Потом кивнула. Костя тоже кивнул.

Отыскав место, бросил рюкзак на верхнюю полку. Дедушка, как и полагается, спал внизу, но гражданка давно отняла былые армейские прелести.

Он хотел запрыгнуть наверх, избежать бы только предстоящих разговоров, но белье пока не принесли, а плацкартный сосед уже приземлился за столик, важно затолкав ногой здоровенную сумку.

– Туда уж не закину, – хохотнул старик, махнув на багажную полку. Костя посмотрел на часы. Пора бы уже.

Старик что-то еще сказал. Уже не седые, а совсем молочные, словно выбеленные, волосы тянулись по вискам, переходили в аккуратную мощную бороду.

Сквозь очки таращились живые, полные ребяческой искры, большие глаза. Старик болтал без остановки, добавляя то и дело «ага, ага».

– Мой отец в войну ни одного человека не убил, – зачем-то сказал старик, – а потом всю жизнь считал себя трусом.

Когда поезд наконец тронулся и застонали рельсы под тяжестью колес, Костя рассмотрел все-таки в старике возможного собеседника, но тот уже переключился на себе подобного, сидящего напротив, и чуть-чуть стало обидно.

Поезд хоть и набирал скорость, но все равно тянулся монотонно и неуверенно.

Так, словно некуда торопиться. Загоготал вагон. Шум разговоров слился со стуком дороги.

«Я в пути. Буду послезавтра», – набрал он сообщение Ксиве. Связь уже дохла, но где-то в проблесках городской жизни, появившейся вдруг за окном, холодный текст, казалось, взял себя в руки и, найдя силы, прорвался сквозь воздушные преграды, слившись с волной базовых мобильных станций.

Ксива не ответил.

Забитый насмерть людским удушьем, вагон мучительно давил, и Костя тоже решил стянуть волю в свой здоровенный кулак, потому что надо было как-то продержаться это время в пути, попросту выброшенное из жизни.

Дождался белья. Умело расстелил массивный матрас, заправив тот простыней, – не осталось ни складки, ни морщинки, будто молоко разлилось по столу. Наверху, все-таки обнаружив себя одним, лишенным вынужденных разговоров, он откинулся на взбитую подушку и первый раз, наверное, за сегодня улыбнулся.