Манагер Антон

Это смирение обычно и спасало, хотя полностью на авось он боялся отпускать жизнь.

Куда бежать? Или бить? Сейчас? Когда он понял, что запутался и что он такой телок беспомощный в логичных решениях и решениях трезвого человека, на весь двор грохнула дверь дальнего подъезда и раздался знакомый, с удивительно властной тональностью голос: «Але-е-е! Серега! Отошел! Кому говорю?! А?!»

Это была Машка! Парень злобно выдохнул и обернулся на нее. Казалось, полдома, побросав неторопливые вечерние приготовления к завтрашнему дню, повыглядывало из окон, настолько громко Машка припечатала криком двор! Антон приуныл еще больше, ибо никогда не любил громкие, «на людях», отношения с девушкой: ни целоваться публично, ни ругаться – глаза инстинктивно увеличивались, подбородок приподнимался, тело застывало мрамором.

– Антон, пойдем, – Машка через мгновенье оказалась рядом, но говорила спокойно: – А ты, Серег, совсем охренел, в своем дворе цеплять? Хочешь, чтобы и про тебя говорили, что башку пропил?

– Да почему?

– Сюда просто так, что ли, приезжают, а? Незнакомые?

– Да ладно.

– Прохладно, Серег, прохладно! Мать второй день болеет так, что из дома не выходит, а он гулять с пацанами уехал! Иди к тете Наде, она к нам час назад опять заходила за каплями.

Серега присел на корточки, ожидая долго и покорно слушать замечания, привык он к учителям-женщинам, но, обнадеженный советом идти домой, сразу встал, потащив в сторону своих угрюмо пошатывающихся дружков.

Когда они ушли, Антон с Машкой сели на скамейку посередине двора. Девушка играла с его ладонью: то словно пронзала ее холодными подушечками своих пальцев, то нежно гладила, еле касаясь. Машка наслаждалась – казалось, у них складывается. И дальше все будет еще счастливее.

– Антон, мне так хорошо. Так сладко. Так приятно. А тебе?

– Конечно, приятно.

– А помнишь тот стих? Тот. Наш. Для меня. Помнишь?

– Помню.

– Расскажи его.

Антон чуть сильнее приобнял ее и, вернувшись в явь мыслями, в миллионный раз неторопливо произнес, пожалуй, единственное, что помнил из заученной в школе лирики:

Все в ней гармония, все диво,

Все выше мира и страстей;

Она покоится стыдливо

В красе торжественной своей;

Она кругом себя взирает;

Ей нет соперниц, нет подруг;

Красавиц наших бледный круг

В ее сиянье исчезает.