Нищенка на торте

Второе дыхание

Обветренной губы болит треска,

«Аквариум», и джаз на грани фолка,

по лезвию бегущая строка,

висящая на ниточке двустволка,

и молодость, и боты в соцсетях,

больные, но живучие поэты,

зажавшие в загашнике пустяк —

по три-четыре сотки Интернета,

в надежде, что удастся может быть,

дождавшись урожая терпеливо,

у Млечного пути перекурить,

насущный хлеб забулькивая пивом —

гуляя Эбби роуд поперёк,

почёсывая пятку Ахиллеса,

не каждый что-то путное изрёк,

жалея остальных, идущих лесом,

где невозможно тень перешагнуть,

сороки шелестят засохшим скотчем,

опять любовь теснит младую грудь,

пора бы с ней завязывать, а впрочем…

Ностальгия

Великую империю поправ —

в развале поучаствовал невольно —

по полной оторвался, как рукав,

а счастья нет – но есть покой и «volvo».

Пока свистком размахивает рак,

и лебедь не найдёт свои балетки,

и щука подо льдом тоскует, как

потерянная варежка на ветке,

не выйти из зверинца сразу вон —

прервётся у двери следов цепочка.

Понравится какой-нибудь смартфон,

подумаешь – прощай, вторая почка,

наверно, проще кинуться с моста,

рискуя на корягу напороться,

но остаются светлые места

от пятновыводителя на солнце,

пока воспринимаешь без помех

отчизны необъятные просторы,

где столько женских тел сосками вверх,

что постоянно тянет в эти горы.

Спасибо за сибас

Ужасен не щит Караваджо, но меч, что срезает углы —

вода умирает от жажды, бросается тень со скалы.

Хлебаешь, с похмелья монголый, порядка прокисший бульон —

воркует зарезанный голубь, любовь зарастает быльём,

разогнуты футы и нуты, попробуй управиться сам —

порывистый ветер попутай пощёчиной всем парусам,

чтоб лопали вольницу смачно, не пили Аврору зазря,

Гомера, обнявшего мачту, с восторгом встречала земля,

но город, похожий на дыбу, вращая рычаг нарезной,

тебя подсечёт, словно рыбу, обманет внезапной весной,

где, в общей системе созвучий, болтается стая грачей

на поясе ночи дремучей, как связка тюремных ключей.

Студентка

В троллейбусе вечернего дозора,

она в шершавых стёклах золотых

протаивала пальцами узоры

щекотные, как буквы для слепых.

Бежали через двор, большой и зябкий,

когда из сумки выскользнула вдруг

жестянка леденцов – такая взятка,

чтоб из общаги выкурить подруг.