Песнь Бернадетте

Луиза Субиру, насколько это возможно в мрачном тюремном помещении, ревностно борется за чистоту. Она ведь урожденная Кастеро. Жюстена и Жана Мари она ежедневно перед сном оттирает жесткой щеткой. А волосы дочерей тщательно расчесывает густым гребнем. На улице Пти-Фоссе нередки вши, они переходят из дома в дом. Чистота – последнее достояние человека, когда все утрачено. Это помогает сохранить остатки самоуважения. Мариину шевелюру расчесать особенно трудно. Волосы у нее густые, жесткие, не поддающиеся гребню – настоящий колтун.

Бернадетта, напротив, унаследовала мягкие темные волосы отца. Луиза нещадно дерет спутанные космы Марии, а Бернадетту посылает за мальчиками, которые давно улизнули в коридор. Мария стоит на коленях, спиной к матери. От энергичных движений гребня ее густые волосы потрескивают.

– Гым… гым… – Мария испускает странные горловые звуки.

– Не так жалобно, если можно, – насмешливо бросает мать.

Через минуту звуки повторяются: «Гым… гым… гым…»

– У тебя что, горло болит? – спрашивает Луиза.

– Нет, мама, горло у меня не болит…

Когда все те же непонятные, зловещие звуки раздаются в третий раз, Луиза настораживается, в ней просыпается подозрение.

– Что ты все жужжишь, как муха на стекле? Что ходишь вокруг да около?

– Мне нужно тебе кое-что рассказать, мама… Это касается Бернадетты…

– Что опять натворила Бернадетта? – встревоженно спрашивает мать.

– Ах, мама, она видела в гроте Массабьель молодую даму, всю в белом, с поясом небесно-голубого цвета… И дама была босая, а на каждой стопе у нее по золотой розе…

– Praoubo de jou! – привычно восклицает Луиза.

 – Что ты мелешь, несчастная?

– Бернадетта сначала хотела перекреститься, но не смогла, а потом, когда дама ей позволила, смогла…

Мария вздыхает, как будто она не только не нарушила данного слова, но, напротив, выполнила тяжкую обязанность. В комнату возвращается Бернадетта. Мать накидывается на нее:

– Что ты там видела, ненормальная?

– Ты разболтала… Зачем ты разболтала? – спрашивает Бернадетта и долго, пристально глядит на сестру.

В голосе ее, однако, не слышно упрека, скорее в нем звучит облегчение. Она делает два шажка к матери и растопыривает пальцы, как будто греет руки над огнем. Сердце у нее тает от радости, что теперь она может говорить о своей тайне.

– Да, мамочка, я видела красивую-раскрасивую даму в гроте Массабьель…

Эти восторженные слова – последняя капля, переполняющая чашу терпения до предела измученной женщины.