Сделай ставку и беги

– Но, похоже, заповедь о милосердии к врагам ты пока не постиг. Чего собираешься делать?

– Так чего? Потусуюсь в Твери денек-другой. Не вся ещё водка попита.

– – Не потусуешься. Дуй в Москву к дядьке.

– – Откуда о дядьке-то узнал? – Иван почуял недоброе.

– Кто ж не знает вице-президента Академии Наук СССР? Потом он тут первым подписался.

– Где?!

– На некрологе. Профессор Листопад Андрей Иванович тебе?..

– О-отец.

– Тогда держи. И – прими, как говорится, соболезнования, – Осинцев выдернул из кармана сложенный номер «Известий», с разворота которого на Ивана глядел обведенный траурной рамкой отец.

* * *

Через полчаса в скорый поезд Архангельск – Москва, отходивший от платформы, влетел, разметав провожающих, здоровенный парень.

– До Москвы, – он отодвинул долговязого проводника и протиснулся в тамбур. – Билет взять не успел.

Поезд медленно тронулся от перрона.

– Деньги вперед, – присмотревшись наметанным глазом, потребовал ушлый проводник.

Не возражая, безбилетник равнодушно залез в карман и пересыпал в подставленную лодочку горстку монет.

Проводник остолбенело оглядел содержимое собственной, потряхивающейся ладони.

– Это что?

– Всё, что есть. Доллары, извини, отобрали. В Москву мне срочно надо, – пассажир квело пожал плечом. Что-то припомнив, вытянул из кучки пятачок.

– На метро, – пояснил он и тем привел проводника в чувство.

– А ну давай нормально или я тебя сейчас к бригадиру! – зашелся он.

– Та зови кого хошь.

И тут произошло то, чего в многообразной проводницкой практике до сих пор не случалось. Ражий детина вдруг замотал головой, сполз по стене на пол и истошно, навзрыд зарыдал.

Пятидневный вояж Ивана Листопада бесславно завершился.

Листопадово семя

Несмотря на то, что было крепко за полночь, в квартиру звонили. И – пренастойчиво. Тринадцатилетняя Таечка Листопад, выдернутая звонком из постели, открыла входную дверь и – зарумянилась от удовольствия, – на пороге стоял пропавший двоюродный брат.

– Ванечка! А мы все так беспокоились, так беспокоились…Ах, да!

Она старательно изобразила подобие скорби, как сама ее понимала. Впрочем, скорбь не удерживалась на её подвижном личике. Понимая неуместность собственной радости и в то же время не умея удержать ее, Таечка виновато улыбнулась:

– Да раздевайся.