Наши предки

– Никаких, отец, только вот горелым пахнет – молнии подпалили. Такая ночь не для Одноглазого.

– Ладно, оставайтесь дома и переодевайтесь. Да принесет эта буря мир Однобокому, а заодно и нам с вами!

Одноногий, Однорукий, Одноглазый, Однобокий – всеми этими прозвищами гугеноты наградили моего дядю, я никогда не слышал, чтобы они называли его настоящим именем. Говоря о нем, они сразу переходили на фамильярный тон, словно враждовали с ним испокон веку и потому почти сроднились. «Однорукий, ну-ну… Ох уж этот Одноухий», – перемигивались и пересмеивались они, понимая друг друга с полуслова, как будто темное безумие Медардо было для них понятным и само собой разумеющимся.

Они продолжали спокойно беседовать, как вдруг среди завывания бури услышали стук в дверь.

– Кому это не сидится дома в такую погоду? – спросил Иезекииль. – Сию минуту отворите!

Дверь отворили: на пороге стоял на своей единственной ноге виконт, с его черного плаща ручьями стекала вода, шляпа с пером промокла насквозь.

– Я поставил своего коня у вас в хлеву, – сказал он. – Дайте приют и мне, прошу вас. Ночь нынче не для прогулок.

Все посмотрели на Иезекииля. Я спрятался под стол, испугавшись, что дядя обнаружит меня в стане врагов.

– Садитесь к огню, – сказал Иезекииль. – Для гостей в этом доме дверь всегда открыта.

У дверей лежала куча тряпья – его расстилали под деревьями во время сбора олив. Медардо устроился на нем и заснул.

Гугеноты в полумраке собрались вокруг Иезекииля.

– Отец, Одноногий у нас в руках! – зашушукались они. – Неужели мы дадим ему уйти? Неужели позволим и дальше губить невинных? Иезекииль, не настало ли время Косозадому платить по счету?

Старик воздел кулаки к небу.

– Чума и холера! – Его крик, приглушенный до шепота, не стал от этого менее яростным. – Где это видано, чтобы в нашем доме подняли руку на гостя? Я сам буду сидеть подле него и охранять его сон.

И с ружьем через плечо он встал около спящего виконта.

– Что вы здесь делаете, отец Иезекииль?

– Охраняю ваш сон, мой гость. Вас многие ненавидят.

– Да, это так, – согласился виконт, – я поэтому не ночую в замке, боюсь, как бы слуги не придушили меня во сне.

– И в моем доме вас не любят, синьор Медардо. Но сегодня вас никто не потревожит.

Виконт помолчал.

– Иезекииль, я хочу принять вашу веру, – молвил он.

Старик не ответил ни слова.