Срыв (сборник)

– Эх-х…

– Как, Тема, – подошла мать, – лучше?

Он поморщился.

– Может, телевизор посмотреть хочешь? Только что-то сильно рябит, из-за дождя, что ли…

– Не хочу.

– Ладно… Валентина как?

– Ну, так… Лежит в основном.

– Уже ведь восьмой месяц у нее. Восьмой?

– Угу… – Говорить было и больно, и неприятно, особенно об этом. – Живот большой… М-м, – потер скулу, – не проходит совсем.

– Погоди-погоди, – откликнулась бабка. – Это не сразу, зато потом долго спокойно будет. У меня вон все поискрошились, а болеть не болят.

…Действительно, постепенно боль сошла. А через час Артем и забыл о зубе. Сидел вместе с отцом и Юркой, выпивал, закусывал. Разговора особого не вязалось – в основном вздохи, кряхтение, бормотки, напоминающие заговор: «Хоть бы дождь прекратился. Все ведь планы рушит».

Неожиданно Юрка притиснул рот к уху Артема, попросил:

– Будешь в городе – гондонов купи.

– Что?

– Ну, не хочу, чтоб жена снова понесла. Сил нету всех их на ноги подымать… Купишь?

– Ладно, куплю.

– А ты давай, – Юрка хлопнул его по плечу, – рожай. Ты еще молодой, тебе можно. – Стал разливать остатки спирта. – Давайте-ка за детей! Всяко-разно, а они – главное.

– М-да, – вздох отца, – не поспоришь.

Глава четырнадцатая

Осени как таковой – к какой Елтышев привык в городе – не было. Странно, полста километров, небольшой перевальчик через еле заметную гряду гор, а климат совсем другой. Суровый климат… Числа с двадцать пятого августа как зарядил дождь, так шел и шел и постепенно стал перерастать в снег.

Небо было наглухо завалено тучами, растения хирели; листья не желтели, но видно было, что они уже неживые. Картошку, морковку выкапывали из грязи, сушили в бане, в сенках, на ночь накрывая тряпками. Молились, чтоб не ударил мороз до того, как спустят в подпол.

– И всегда у вас сентябрь такой? – хмуро покуривая у печки, спрашивал Николай Михайлович, сам не зная, жену или тетку.

Отвечала обычно жена:

– Да я не помню. Сколько прошло времени… Вроде и солнце бывало.

Елтышев усмехался:

– В юности всё лучше было.

Тетка Татьяна сидела, слепо глядя вдаль. Наверно, вспоминала что-то свое…

Как запертый, метался Николай Михайлович по избушке, курил бесперечь, психовал.