Запретная любовь

В середине сентября, когда гора на той стороне Лены покрылась желтыми пятнами увядания, а над рекой серебряными нитями полетела паутина, в контору вбежал запыхавшийся Николай, оперся о стол и выдохнул:

– Марта вернулась!

У Алексеева перехватило дыхание, он вскочил, но тут же снова сел:

– Когда?

– Только что. Мне Мария сказала.

– Ясно, – Алексееву хотелось все бросить и бежать к Марте, но он, сдерживая себя, спросил:

– С печью закончили?

– Что? – не понял Николай, удивленно глядя на Алексеева.

– С печью закончили?

– Сегодня разделаемся. Голубцова уже приходила, смотрела, не терпится в новую пекарню переехать. Ладно, я пошел, Адам без меня как без рук.

Только Николай ушел, появилась Новоселова, радостно сообщила:

– Ганя! Говорят, Марта Франц вернулась. Радость-то какая! А я сразу не поняла, о ком речь…

– Я знаю, Николай уже сказал.

– Знаете, так чего сидите?

– Я на работе.

– А, – протянула Новоселова, задом отступила к двери и тихо прикрыла ее за собой.

Приехала, приехала, приехала! Музыкой звучали эти слова в душе Алексеева, но, заглушая их, кричал вопрос: что делать?! Как держать себя при встрече? Что говорить? Он должен, должен ради Марты отказаться от нее. Ведь в следующий раз ей обязательно увеличат срок.

Обычно рабочие дни у Алексеева растягивались до позднего вечера, но в этот раз он ушел вовремя. Задержка выглядела бы слишком вызывающей. Марта, конечно, уже у них дома. Спросила у немцев, где мать, и пришла.

Шел, не замечая никого вокруг, машинально отвечая на приветствия, пока не окликнула Воробьева Лиза – один глаз у нее заплыл и ярко синел, нос опух, губы разбиты:

– Здравствуй, Ганя! Слышал, Марта приехала, – слова давались ей с трудом.

– Кто тебя так?

– Мой постарался. За неправедно прожитую жизнь в его отсутствие. Порешу его, Бог свидетель, порешу. Изверга проклятого. Кончается мое терпение, сил больше нет такое выносить. Ну, не буду задерживать. Дай Бог вам с Мартой счастья! Марта его заслужила.

Прихрамывая, Лиза пошла дальше, а Алексеев подумал, Жорик, скотина, на виду у всех бьет жену, и не он один, таких извергов тысячи, сотни тысяч, и никого это не касается. Вот бы где райкому вмешаться. Запретить таким фашистам, как Жорик, иметь жен. Нет, они лучше разрушат семью, где властвует любовь и согласие…

Прежде чем войти во двор, Алексеев оглядел себя, пригладил жесткие, непокорные волосы и толкнул калитку.