Сестра Монгольфье

Тут либо знаешь, либо не знаешь. За стихами стоит физиологичность восприятия, возвращающая через осязание – зрение. И через зрение обретающая зримость.

«…давай полюбим напоследок сами.

у бога ничего от нас не заболит —

он медный ключ вложил в краеугольный камень,

и рай теперь открыт».

Одна из частей книги так незатейливо и называется – «Сказки». И здесь лучше обратиться к сказке как к отражению мифологии, о которой писали Владимир Пропп и Джеймс Фрезер, чем вспоминать Хрюшу и Степашу. Мой американский приятель, бывший рок-музыкант немецкого происхождения, пробавляющийся нынче сделками с недвижимостью, с трепетом отнесся к музыке группы «Раммштайн», когда я привез ему несколько дисков: в США эта группа малоизвестна.

«Это напоминает сказки, которые читала мне моя бабушка», – сказал Джон Фишер после первого ознакомления. А через несколько дней осторожно добавил: «Мощная музыка. Хотя для пробуждения духа достаточно сказок братьев Гримм». Я ни в коей мере не вижу в стихах Перченковой отзвуков «металла». Я вижу, что она может написать сказку, способную пробудить дух; он ведь оживает не только от гимнов и офицерских возгласов.

«…На последней неделе пути тебя покидают сны.

На последнем десятке шагов твои губы покрыты льдом.

Ты врастаешь глазами в поля ледяной страны

и тихонько шепчешь: надо же, это Дом…»

или:

«…а за полем по холоду уходили дымные поезда.

как ворочали ворот и крыли его по матери

бритоголовые подмастерья, бронзовые солдатики.

как их зрачки прорастали из мутной патины.

как стекала с пальцев розовая вода…»

В картинах этих появляется предчувствие брейгелевского размаха: многие персонажи «сестры Монгольфье» кажутся взятыми скорее из живописи, чем из книг, хотя та зыбкая ниша, откуда черпаются объекты магической реальности, не имеет прямых отсылок к культуре. Это пограничье, не догадывающееся о том, что «ворошить солому и тянуться к чужому» можно просто так, без подспудного знания Анненского или Гейне.

«это не ночь, хорошая, просто в глазах темно.

это не кровь, хорошая, кто-то разлил вино.

заболи у собачки, у кошки, у моей девочки не боли.

это всего лишь уколотый пальчик,

господи, кто теперь у тебя внутри?

только не бойся, отдай мне веретено.

только ни слова не говори».

Стихия языка и внутренняя свобода, умноженные на женское ведовское призвание, неминуемо приводят не только к песням и молитвам, но и к заговорам, которые, возможно, способны врачевать, поднимать на ноги.