За скипетр и корону

Через несколько минут в кабинет вошел министр иностранных дел.

Это был человек лет шестидесяти, высокий и полный. Скудные седые волосы и совершенно седые, по-английски подстриженные бакенбарды обрамляли лицо, здоровый, румяный цвет которого и спокойные черты освещались вежливой приветливостью. Всей внешностью своей этот человек скорее походил на крупного британского землевладельца, чем на искусного государственного мужа, уже трижды избранного в министры иностранных дел при трудных и запутанных обстоятельствах.

Министр был в черном утреннем сюртуке, с большой розеткой ордена Почетного легиона в петлице.

Император пошел к нему навстречу и подал руку.

– Рад вас видеть, любезный Друэн, – сказал он с приветливой улыбкой. – Что вы мне скажете? Что делается в Европе?

– Государь, – начал Друэн со свойственной ему медленной и немного педантично звучащей, чеканной манерой выражаться, – Европа больна и окажется скоро в опасном пароксизме, если Ваше Величество не применит успокоительных мер.

– Вы приписываете мне слишком много значения, – заявил, улыбаясь, император, – если думаете, что это в моих силах. Однако, – прибавил он серьезно, – говоря без метафор, вы хотите сказать, что германское столкновение неизбежно? – И, опускаясь в кресло, жестом предложил министру сесть.

– Да, государь, – ответил Друэн де Люис, усевшись и открыв портфель, из которого он извлек несколько документов. – Вот отчет из Вены, который подтверждает, что там – в непостижимом ослеплении – решили принять столкновение и довести его до крайности. В герцогствах созовут сословия, не спрашиваясь Пруссии, и Менсдорф отправил в Берлин депешу, в которой заключается почти приказ приостановить дальнейшие военные приготовления.

Министр передал императору бумагу, которую тот пробежал глазами и положил на стол.

– Вот, – продолжал Друэн де Люис, – отчет Бенедетти, который самым определенным образом подтверждает, что Бисмарк готов сделать решительный шаг с целью доставить Пруссии небывалое главенствующее положение в Германии. Реформа, предложенная им Германскому союзу во Франкфурте, не что иное, как нравственное объявление войны нынешнему преобладанию Австрии.