За скипетр и корону

Кейделль между тем дошел до той поразительно прекрасной фразы сонаты, которую Бетховен обозначил надписью: «Marcia funebre sulla morte d’un Eroe»[16 - «Похоронный марш на смерть героя» (ит.).], – и глубоко потрясающие аккорды этого марша раздались в гостиной.

Бисмарк остановился. Сильная рука его оперлась на спинку кресла, глаза устремились вперед, и он вслушивался в потрясающие звуки с таким выражением, как будто на него снизошло вдохновение.

Искусное звукоподражание гремело отдаленным барабанным боем, прерываемым вздохами труб.

Госпожа Бисмарк отложила работу и задумчиво слушала.

Министр-президент стоял неподвижно. Шире вздымалась его грудь, сильнее напрягались мощные мускулы руки, ярче вспыхивали молнии в глазах, будто искавших сквозь потолок гостиной темного ночного неба с его звездами.

Еще раз глубоко вздохнули трубы, в ответ им раздались звонкие залпы звуков, и после короткой паузы Кейделль перешел к финалу сонаты.

Бисмарк оглянулся, точно пробудясь от сна. Он простоял с минуту неподвижно и как бы в забытьи прошептал:

– И если мне суждено погибнуть, пускай такими звуками вознесется моя душа. Мог ли поэт над гробом героя почувствовать то, что звучит в этих аккордах, если б не было людей, способных встать выше сомнений и колебаний? Jacta est alea![17 - Жребий брошен! (лат.)]

И, не обратив внимания на окружающих, он бесшумно оставил гостиную.

Кейделль доиграл сонату до конца.

Госпожа Бисмарк тревожно проводила мужа глазами.

Когда советник посольства встал и снова подошел к дамам, она сказала:

– Я уверена, что мой бедный муж болен, постарайтесь убедить его побольше думать о своем здоровье!

– Я делаю все, что могу, – отвечал Кейделль, – только вы сами знаете, как трудно его переубедить в этом отношении. Впрочем, – прибавил он, – я не думаю, что он болен – к нему часто приходят разные мысли во время музыки, и теперь тоже что-нибудь особенное пришло ему в голову, и он поспешил уйти, чтобы записать идею.

Бисмарк между тем скорым шагом вернулся в кабинет и присел к письменному столу. На лице его не было ни тени нерешительности или волнения, на холодном спокойствии черт лежало мягким отблеском выражение твердой, непреклонной воли.

Он взялся за перо и набросал, не колеблясь и не задумываясь, целый ряд заметок на листе чистой бумаги.

Это заняло около получаса, после чего министр позвонил в стоявший рядом колокольчик.