За скипетр и корону

– Так будьте здоровы, – сказал Бисмарк, крепко пожимая Мантейфелю руку, – вы оставляете меня беднее одной надеждой, слабее одной поддержкой.

– Вы не нуждаетесь в посторонней поддержке, – отвечал Мантейфель. – Но что бы ни случилось, будьте убеждены, что мои искренние чаяния устремлены на целость, величие и славу Пруссии.

И с легким поклоном он пошел к двери.

Бисмарк проводил его молча до аванзалы, затем вернулся к письменному столу, за которым просидел несколько минут в глубоком раздумье.

– Все, все! – крикнул он вдруг, вскочив и быстро зашагав по комнате. – Все поют ту же песню, говорят об ответственности, об опасностях, об ужасах войны! Но разве я не сознаю ответственности, не вижу опасностей, остаюсь холоден при мысли о бедствиях войны? Но именно потому, что я вижу опасность, я не могу отступать перед этими ужасами, не могу слагать с себя ответственности. Я знаю, почему большинство старается удержать меня от смелого шага: либеральные парламентаристы боятся пушечного грома, они боятся даже победы, и все слабоумные, которые хотели бы в трусливой косности ухватиться за Сегодня, чтобы не встретить лицом к лицу Завтра, ведь они никогда не хотят ничего честного и твердого, остаются теми же во все времена истории.

Бисмарк простоял с минуту молча и в раздумье.

– И разве он не прав? – опять заговорил министр-президент глухо и мрачно. – Если последует неудача, враги восторжествуют, Пруссия погнется – сломится, что тогда? Отступить, как легкомысленный игрок, осужденный всеми, всей последующей историей, став посмешищем презренной толпы? Но, с другой стороны, отстраниться с сознанием победы в сердце, упустить момент и вместе с ним то великое, могучее будущее Пруссии, которое я вижу перед собой так ясно…

Минутной утраты

Не вернет никакая вечность…

И он опять постоял молча, глядя задумчиво на пол.

– О, кто покажет мне свет в этой тьме! – произнес Бисмарк тоскливо. – Я хочу видеть небо, мне нужны воздух и простор… – Схватив легкую шляпу, он быстро спустился по лестнице и, пройдя двор, углубился в темные аллеи большого сада, примыкавшего к дому министерства иностранных дел.