Кащеева цепь

– А географию он, должно быть, знает?

– Ну, еще бы! Это самый ученый: у него есть своя книга.

– Про Америку?

– Нет, какая-то о понимании, и так, что никто не понимает и, говорят – он сумасшедший.

– Правда, какой-то чудной. А что не понимают, мне это нравится, милый Саша, – ты этого не замечал, как тебе иногда хочется сказать что-нибудь и знаешь, ни за что тебя никто не поймет; вот бы хорошо иметь такую книгу для понимания.

Ахилл на это ничего не сказал, верно ему не приходилось страдать болезнью непонимания, а Козел обвел своими зелеными глазками класс пронзительно, и как раз встретился с глазами Курымушки.

Так у него всегда выходило, – встретится глазами и тут же непременно вызовет.

Ни имен, ни фамилий он не помнил; ткнет пальцем на глазок, и выходи.

Курымушка вышел к доске.

– Нарисовал карту? – спросил Козел.

– Сейчас нарисую, – ответил Курымушка.

Взял мел и в один миг на доске изобразил обе Америки. Козел очень удивился. А Курымушка отчего-то стал смел – у него из головы не выходило: «Все равно выгонят».

И он это не серьезно, а из озорства стал рассказывать про Америку какую-то смесь Майн-Рида и учебника.

Козел удивлялся все больше и больше, и глаз его стал такой, будто видит свое, а ухо, может быть, и не слышит. Курымушке отчего-то страшно даже стало, он остановился, покраснел.

– Ну, ну! – сказал Козел. Курымушка молчал.

– Ты, брат, молодец.

А Курымушка сильней покраснел и рассердился на это.

– Знаешь, – продолжал Козел, – из тебя что-то выйдет.

Тут и случилось с Курымушкой его обыкновенное: вдруг самая ходячая фраза явится ему в своем первом смысле, а то обычное значение куда-то скроется.

– Как же это из меня выйдет? – спросил он, все гуще и гуще краснея, представляя себе приблизительно, как няня ему говорила, будто у одной барыни в животе развелись лягушки и потом вышли через рот.

– Как же это выйдет? – спросил он, краснея и ширя глаза.

– Через верх, конечно, – ответил Козел, – то каждый день через низ выходит, а то через верх.

«Не вырвет ли?» – про себя подумал Курымушка и хорошо еще – вслух не сказал, а то и так в классе все засмеялись; но Козел, как все, не умел смеяться, у него на лице вместо смеха делалось так, будто он ест что-то очень вкусное, сладкое и облизывается, – это и был его смех.

Козел облизнулся и сказал:

– Вот, вот выйдет из тебя, и будешь знаменитым путешественником. Садись. Очень хорошо.

И поставил пять.