Кащеева цепь

Только скоро набежала туча на солнышко.

– Как твои дела? – спросила мать.

– Ничего, – ответил Курымушка, – дела как дела. – Кондуит отдали?

– Отдали.

– Покажи!

Тучка растет, растет, и вот они, единицы, как ружья, стоят.

– Что же это такое?

– Я не виноват, – сказал Курымушка, – учителя несправедливые.

Мать заплакала. Курымушка бросился к ней и вместе заплакал.

– Мама, милая, ты не на меня это… не на меня… это они несправедливые, я не виноват.

И этого она понять не могла. Как она не могла этого понять! Ее лицо говорило: «Может быть, это правда, – ты не виноват, но мне-то что! Мне нужно, чтобы у тебя выходило».

Сразу она стала будто чужая, так и уехала будто чужая. Сухими глазами провожал ее из окна Курымушка на Черно-слободскую гору, предчувствие тогда не обмануло его, маму он теперь совсем потерял.

Грустно качала головой добрая Вильгельмина.

Козел

В актовом зале, где каждый день в без четверти девять вся гимназия, от приготовишек до восьмиклассников, выстраивалась на молитву амфитеатром, большое огорчение Зайцу доставляло параллельное отделение первого класса: великаны этого класса каким-то островом торчали среди всей мелюзги первых рядов, и на острове этом Рюриков был еще головой выше всех.

Случилось, кто-то при постройке колонны задел этого Рюрика, тот ударил ответно и нечаянно сильно задел Курымушку. В этот самый момент проходила колонна восьмиклассников, и Курымушке при них особенно стыдно показалось спустить Рюрику свою горячую затрещину. Маленький Курымушка разбежался и со всего маху ударил Рюрика в ноги; тот хлопнулся плашмя – лицом в пол, а Курымушка сел на него верхом и лупил по щекам: вот тебе, вот тебе!..

– Молодец, свалил Голиафа! – одобрил весь восьмой класс.

В это время звякнул камертон инспектора и запели: «Царю небесный…»

– «… иже везде сый!» – подхватил Курымушка, стараясь как бы спрятаться от инспектора громким пением.

Но это было напрасно. Как только певчие дотянули: «… твое сохраняя крестом твоим жительство», – Обезьян обернулся и сказал:

– Рюриков и Алпатов за драку на молитве отправляются в карцер, – там они могут драться весь день.

Сказав это, Обезьян сам первый засмеялся, а за ним, доставляя ему удовольствие, засмеялась и вся гимназия, и у Зайца по всему лицу пошли мелкие бороздки, будто лицо его было полем, по которому неумелой рукой пахарь накривил бог знает сколько борозд и огрехов.

Карцер был просто пустой класс.