«Все тот же сон!..»

Вот с Мариной Мнишек все было ясно, тем более что дня два я репетировала Марину дома, перед зеркалом: высокомерно изгибала бровь, вздергивала подбородок и прикрывала лицо веером – признак коварства… А Самозванец? Ну как прикажете играть человека, если «ростом он мал, грудь широкая, одна рука короче другой, глаза голубые, волоса рыжие, на щеке бородавка, на лбу другая»?!!

Но, в отличие от Сеньки, и – повторюсь – из любви к литературе, текст я проговаривала четко, с некоторой затаенной злобностью, чтобы дать намек на далекоидущие планы Григория.

Так мы репетировали в пустом актовом зале – запинающийся туповатый Пимен и злобный Самозванец. Мною Баба Лиза была очень довольна, когда же вступал Сенька – морщилась, вытягивала из выреза платок и прочищала нос.

Наконец Сенька дополз до заключительных слов Пимена: «Подай костыль, Григорий…»

Он заржал и, подняв голову, заинтересованно спросил:

– А где костыль-то?

– Какой костыль? – Баба Лиза вздремнула, возглас Сеньки ее пробудил.

– Ну вот написано: «Подай костыль, Григорий», значит, она мне должна костыль подать, и я похромаю отсюда.

– Обойдешься без костыля.

– Почему? – неожиданно возмутился Сенька. – Если Пушкин про костыль написал…

– Ну швабру возьмешь, – примирительно посоветовала я Сеньке.

– Еще чего – швабру! А они, в зале, что – дурные? Швабру от костыля не отличат?

Сенька очень воодушевился. На переменках подбегал ко мне и повторял на разные лады: «Подай костыль, Григорий!» – то грозно, то устало-дружелюбно, то слезно-умоляюще… За весь день он так осточертел мне с этим костылем, что, когда на алгебре больно ткнул ручкой мне между лопаток, прошипев восторженно: «Подай костыль, Григорий», я взвыла и, крикнув: «На!», стукнула Сеньку портфелем по башке.

На другой день, подходя к школе, я увидела Плоткина. Он стоял перед входными дверями, навалясь на костыль и подогнув ногу, а увидев меня, сорвал с головы кепку и протянул ее с радостным воплем: «Подай, Григорий!!!»

– У дедки выпросил! – счастливо сообщил он.

Репетировал Сенька в этот день совсем по-другому. Правда, на протяжении всей сцены он несколько томился в ожидании заветной реплики, но зато уж ее выдал как следует – кряхтя, с хрипотцой, со вздохом.