Заводные люди

Цены накрутят до небес через два сезона. – Бурый ткнул пальцем в потолок. — А я с девочкой на футбол в Питер и оттуда в Анапу. Есть у меня одна красавица.

– Не надоел тебе еще этот фанатизм?

– Я и фанатизм – это инь и ян. Какие могут быть ещё комментарии?

Стасик пожал плечами и как-то по-особенному тепло глянул на него.

– Главное, голову береги.

Сзади послышался сдавленный хрип. Это Пингвин вскочил из-за стола, роняя ложку. Его лицо стремительно багровело. Одним лихорадочным залпом он залил в себя целый стакан сока, но это явно не помогло.

Перца было столько, что загасить этот пожар можно было только огнетушителем.

Глава 7. На районе

Девяностые до боли похожи на далёкие петровские времена, когда «прорубалось окно в Европу» и бояре повсеместно лишались своих бород, облачаясь в парики. Россия впитывала всё западное – жадно, без разбора. Последствия люди осмыслили только потом. Несмотря на историческую схожесть в экспансии западного культурного и потребительского влияния, ушедшая эпоха имела одно отличие: петровские времена оставили стране военные победы и захваченные земли, а девяностые годы в России оказались временем бесславных, безумно кровавых и жестоких горячих точек.

Девяностые пришлись на Димины школьные годы. В младших классах им присылали гуманитарную помощь западные фонды: в их школе раздавали банки немецкого сухого молока. Мама варила ему на этом молоке каши добрые полгода, для их семейного хозяйства это оказалось реальным подспорьем. Отец искал подработки, крутился как мог.

Шоппинг у населения происходил исключительно на вещевых рынках: свой подростковый возраст Дима провел в шмотках с вьетнамского рынка – массового рынка брендовых вещей тогда, по сути, не существовало. Плееры были кассетными и дорогой плеер на людях лучше было не доставать: уличные грабежи в открытую с применением насилия воспринимались как разновидность национального вида спорта – так, с девяностых у Бурого осталась привычка прятать часть денег в трудно обнаруживаемые места перед тем, как выходить в подъезд.

Количество злых и готовых идти на грабёж пацанов на улицах было стабильно высоким, понятия советской улицы ушли в прошлое и реальностью девяностых стал тотальный беспредел.