Невостребованная любовь. Детство

Егор развернулся, не оглядываясь на дочь, молча вернулся к столу, сел на лавку, стал что-то говорить, видно хотел продолжить разговор.

Андрей схватил чашку с супом со стола, с силой грохнул её об стол, суп выплеснулся, разлетелся во все стороны по столу.

– Ты чего, Андрей? – как ни в чём не бывало, спросил Егор.

Андрей молча встал, подошёл к тюкам Егора с товаром, стал рыться в них. Девочка проглотила слёзы, повернулась, чтобы уйти, чтобы не видеть, не слышать, не знать, забыть… Дядя Андрей остановил её:

– Надюха, покади-ка маленько!

Привыкшая повиноваться взрослым, Надя остановилась.

– На, Надюха, носи.

– Ты что делаешь? Не тронь, они же денег стоят!

Егор соскочил со своего места и попытался забрать валенки у Андрея. Андрей то ли ударил, то ли толкнул Егора, тот отлетел и бухнулся задом на лавку. Андрей, сохраняя видимое спокойствие, подошёл к племяннице жены и протянул ей новенькие, чёрные валенки. Девочка продолжала стоять у двери, замерев от обиды и отчаяния, что принесла ей первая встреча с родным отцом.

– Иди, Надюха, иди!

Андрей сам открыл дверь, девочка шагнула за порог избы. Выходя в сени, Надя услышала:

– Зачем ты отдал ей валенки? – без зазрения совести, возмущался её отец.

– А ты не заметил? Не заметил, что она всю зиму в резиновых сапогах ходит.

– Пусть работает, да покупает себе, что нужно.

– В двенадцать-то лет? – с презрением спросил Андрей Егора.

– Ей уже тринадцать. Сейчас время такое, все рано работать начинают.

– Нет, Егор, ей двенадцать, а тринадцать будет в конце апреля. Сейчас март. Но она работает во время страды в полях. Ты в курсе, что мы колхозники весь год за палочки-галочки работаем? А у неё ещё брат малой на руках.

– Он не мой ребёнок! – едва сдерживая злость, парировал Егор.

– А она твоя? – пытался усовестить зятя Андрей.

– Может быть, а может, и нет, – ответил Егор, поправляя валенки в тюке.

– Совести у тебя нет!

Не давая злости вырваться наружу, Андрей едва сдерживал себя.

– Ты всегда ко мне относился предвзято.

Казалось, очерствевшее сердце отца не чувствовало за собой никакой вины перед осиротевшей дочкой.

– Как родственника жены, я старался тебя уважать.