9 дней

– Почему?

– Ну, так… Сразу пошла к машине, ни с кем не попрощалась.

– Да, она не хотела. Ее Маринка уговорила.

– Ольге сейчас хуже, чем нам.

– Поди разбери, кому сейчас хуже.

– Ты прикинь: мы-то все вместе. А она одна.

– Вот раз так, то будь с ней потеплее.

– Да, конечно…

Никон бросил окурок в окно.

– Чего мусоришь? – недовольно сказал Гена. – Пепельницы нет?

– Они когда разводились – я ж крайний был.

– Там все крайние были.

– Вы про что? – спросила Марина и подала Юле две плошки с маринованными белыми грибами.

– Это они про Вовкин развод, – сказала Юля и понесла грибы в комнату.

– И Вовка был кругом виноват, и мы тоже, одна Ольга в белой кисее, – сказал Никон.

– Иди налей ей, – сказала Марина.

– Я? – Никон моргнул. – А чего налить?

– Кефиру, – сказала Марина. – Иди, посиди с ней. Просто посиди, поговори.

– Понял, ага… А про что говорить?

– Про Витьку, про машину. Там что-то не так с подвеской. Иди, поговори с ней. Ты же все знаешь про машины.

Никон взял со стола две рюмки, исчезнувшие в его лапище, как наперстки, и вышел.

– Чего вы вдруг про развод вспомнили? – спросила Марина.

– Это Никон вспомнил. – Гена погасил окурок под краном и бросил в мусорное ведро. – Ты ж помнишь, как Ольга себя вела. Позаписывала, блин, нас всех во враги.

Марина посмотрела на часы и сказала:

– Где Лобода? Я ему сказала, чтоб он бородинского купил.

– Звонил минут десять назад. Подхватил Бравика, сейчас стоит в пробке на Люсиновской.

– Это он с гаишниками говорил?

– Да.

– Господи, странно все это… Вовка очень аккуратно водил. Он прекрасно водил, несуетливо, он двадцать лет за рулем. Как же это могло случиться?

– Бьются не только неумехи. Всякое бывает, сама знаешь.

– Ничего я такого не знаю, – сказала Марина.

«Рыло, – подумал Гена, – то самое рыло… Вот оно, всунулось».

Шесть лет назад, на поминках по Тоне Кравцовой, Гаривас до остекленения напился. Он напивался редко, до последнего обманчиво сохранял безукоризненную дикцию.

Только близкие друзья знали: если у Вовы пошли красными пятнами шея и лицо и каждое утверждение он, сводя брови, подкрепляет низким кивком – значит, не надо уже ни чая, ни такси, а надо застелить раскладушку или кухонный диван. На поминках по Тоне Гаривас сказал Гене: «Беда не предупреждает: мол, буду завтра, в половине восьмого, подстели соломки. Она, мразюка, всовывается в твою жизнь, как подлое, жестокое рыло.