Ода одуванчику

Снежинки – воздушные гимнасты, захлёстнуты ритмом улицы и, свиваясь,

взмывают вверх.

За одной из них слежу и загадываю, что успею доследить её падение, успею, не замедляя шага, и если успею, то что-то случится, а что – не придумать. Она резко оставляет меня слева, оглядываюсь и так иду, хватаясь за руку всё сильнее. И пока фон стены тёмен, всё со мной и со мной, и вдруг тонет в белом рукоплескании витрины.

Теперь вдоль железной ограды, за которой сад.

Он в редком огне.

Ограда, ограда, пытаюсь свободной рукой вести по каждому пруту, но рука отстаёт, мёрзнет.

Скоро уже, скоро.

Волнуясь, ты передаёшь руке, которую сжал, всю тревогу.

Уже пахнет кислыми кошками и серые под ногами пятна. Серые с белым.

Теперь два шага, три – ровных, и в затылок сбегаются мурашки с предплечий и со спины. Тёмные, красные, полированные, красные, тёмные пятна.

Под подбородком щекотный шнурок.

Невыводимый запах нафталина.

Белый слон, белый слон, он напрасен, белый слон.

Белый слон расплывается, и мёртвая танцовщица

полкой.

И ты подступаешь к чёрному роялю, и

не выплакаться, и не успокоиться, до самой своей улицы, до запаха бубликов с маком, только выпеченных, на снегу запаха

поплыла

вместе

с

Весной – объятный воздух.

Вдох и взмах.

Весной, в тщательном

гольфах.

Весной, в мае, в ожидании лакомой прогулки.

Весной дышишь так, что жизнь нескончаема, – столь светло и в таком

начале она.

Весной, в саду, тёплом от запаха верб, в трепетном саду.

В тебе, как в стеклянном колодце, колеблется синева неба, и грудь дрожит,

как мембрана.

И вот ты выступаешь под окнами, за которыми начинается воскресная

кухонная возня.

По кромке тротуара. Независимо. Чтоб никто не догадался. Искоса.

И совсем уж искоса – вниз: не наступая на стыки поребрика.

матросском

костюмчике,

отмытый,

в

белых

Из глубины гостиной пыль была как золото распила, плыло пространство,

тихо было, мультипликационно пил ленивый кот-домохозяин, и, обалдев,

под потолком зудела муха, и в таком

млении были стрекозиные стрелки ходиков —

ные зноем.

Запах щей. Щи в обмороке.

крылья мельницы, разморён-

Был день похож на решето, в муке и фартуке прислуги, ни то, ни это, ни про

что, на тонком уровне разлуки.

Дрожал на кухне блёклый куб, дышали

тяжёлый круп, перебирала бусы ссора.