Ода одуванчику

Сознание, твой раб теперь богат,

с прогулки возвратясь и дар

последний обретя, пусть дом объят

(ужель пожар?)

сплошь пламенем, все умерли подряд,

и сам он стар.

Баллада по уходу

Шёл, шёл дождь, я приехал на их,

я приехал на улицу их, наих,

всё друг друга оплакивало в огневых.

Мне открыла старая в парике,

отраженьем беглым, рике, рике,

мы по пояс в зеркале, как в реке.

Муж в халате полураспахнутом,

то глазами хлопнет, то ахнет ртом,

прахом пахнет, мочой, ведром.

Трое замерли мы, по стенам часы шуршат.

Сколько времени! – вот чего нас лишат:

золотушной армии тикающих мышат.

Сел в качалку полуоткрытый рот,

и парик отправился в спальный грот.

Тело к старости провоняет, потом умрёт.

О бессмысленности пой песню, пой,

я сиделка на ночь твоя, тупой,

делка, аноч, воя, упой.

То обхватит голову, то ковырнёт в ноздре,

пахом прахнет, мочой в ведре,

из дыры ты вывалился, здыры ты опять в дыре.

Свесив уши пыльные, телефон молчит,

пересохший шнур за собой влачит,

на углу стола таракан торчит.

На портретах предки так выцвели, что уже

не по разу умерли, но по два уже,

из одной в другую смерть перешли уже.

Пой тоскливую песню, пой, а потом среди

надевай-ка ночи носок и себя ряди

в человеческое. Куда ты, старик? сиди.

Он в подтяжках путается, в штанинах брюк,

он в поход собрался. Старик, zur ck!

Он забыл английский: немец, тебе каюк.

Schlecht, мой пекарь бывший, ты спёкся сам.

Для бардачных подвигов и внебрачных дам

не годишься, ухарь, не по годам.

Он ещё платочек повяжет на шею, но

вдруг замрёт, устанет, и станет ему темно,

тянет, тянет, утягивает на дно.

Шёл, шёл дождь, я приехал к ним,

чтоб присматривать, ним, ним, ним,

за одним из них, аноним.

Жизнь, в её завершении, хочет так,

чтобы я, свидетель и ей не враг,

ахнул – дескать, абсурд и мрак!

Что ж, подыгрываю, пой песню, пой,

но уж раз напрашивается такой

вывод – делать его на кой?

Leben, Бог не задумал тебя тобой.

Одиночество в покипси

Какой-нибудь невзрачный бар.

Бильярдная. Гоняют шар.

Один из варваров в мишень

швыряет дротик. Зимний день.

По стенам хвойные венки.

На сердце тоненькой тоски

дрожит предпраздничный ледок.

Глоток вина. Ещё глоток.

Те двое, – в сущности, сырьё

для человечества, – сейчас

заплатят каждый за своё

и выйдут, в шкуры облачась.