Ода одуванчику

Провоет сиплая сирена,

пожарная ли это, скорая,

пуста арена,

затылок паники за шторою

мелькнёт, и ярус

из темноты сорвётся сворою

листвы на ярость.

Он не хотел на представленье,

оставь в покое неразумное

дитя, колени

его дрожат, и счастье шумное

разит рядами, —

как он, его не выношу, но я

зачем-то с вами.

Горят огни большого цирка,

прижмётся к рукаву доверчиво —

на ручках цыпки

(я плачу) – мальчик гуттаперчевый…

Скорей, в автобус,

обратно всё это разверчивай,

на мир не злобясь.

Они не знали, что творили:

канатоходцы ли под куполом

пути торили,

иль силачи с глазами глупыми

швыряли гири,

иль, оснежась, сверкали купами

деревья в мире.

«Поднимайся над долгоиграющим…»

Поднимайся над долгоиграющим,

над заезженным чёрным катком,

помянуть и воспеть этот рай, ещё

в детском горле застрявший комком,

эти – нагрубо краской замазанных

ламп сквозь ветви – павлиньи круги,

в пору казней и праздников массовых

ты родился для частной строки,

о, тепло своё в варежки выдыши,

чтоб из вечности глухонемой

голос матери в форточку, вынувший

душу, чистый услышать: «Домой!», —

и над чаем с вареньем из блюдечка

райских яблок, уставясь в одну

точку дрожи, склонись, чтобы будничный

выпить ужас и впасть в тишину.

«Тихим временем мать пролетает…»

Тихим временем мать пролетает,

стала скаредна, просит: верни,

наспех серые дыры латает,

да не брал я, не трогал, ни-ни,

вот я, сын твой, и здесь твои дщери,

инженеры их полумужья,

штукатурные трещины, щели,

я ни вилки не брал, ни ножа,

снится дверь, приоткрытая вором,

то ли сонного слуха слои,

то ли мать-воевода дозором

окликает владенья свои,

штопка пяток, на локти заплатки,

антресоли чулков барахла,

в боевом с этажерки порядке

снятся строем слоны мал мала,

ничего не разграблено, видишь,

бьёт хрусталь инфернальная дрожь,

пятясь за полночь из дому выйдешь

и уходишь, пока не уйдёшь.