Здесь помню, здесь не помню

Нас провели к тому зданию с тыла, и мы начали готовиться к спектаклю. Где-то в закутке переодевались, гримировались. "Рабочий сцены", как потом выяснилось, сидевший за убийство, помог ребятам установить простенькую декорацию. Самые смелые заглядывали за занавес. Занавес все время колыхался, казалось от того волнения и нетерпения, что исходили от зрителей.

Наконец занавес открыли, и серое, колышущееся море (тюремная роба была серой) обрушило на нас невероятной силы жадность зрелища. Нужно ли говорить, что от этого играли на особом подъеме.

Зал подбадривал, улюлюкал, комментировал происходящее, подскакивал со своих мест – в общем, будоражил и соучаствовал. Новые запахи: махорки, хозяйственного мыла (всех отправили в баню, очевидно, перед встречей с Искусством) и чего-то еще, пока непонятного драйва какого-то, криминала, тоски по свободе, вероятно, привносили в обстановку новизны на грани шока.

Стоит ли говорить, что реакция на спектакль пошла не по плану, задуманному автором. С первых же минут моего пребывания на сцене все симпатии зрителей оказались на стороне Ритки, ведь она была одной из них в какой-то мере.

К моменту собрания Ритке была обеспечена невероятно мощная поддержка. Сначала я стояла, как и положено по пьесе, вся такая сникшая, раскаивающаяся и готовая вот-вот разрыдаться, но услышав: "Ритка! Не колись!", " Ты для общака старалась!", "Мы их всех уроем!", я вдруг приобрела стойку гордой партизанки на допросе и начала сверлить комсорга ненавистным взглядом: "всех не перевешаете, на наше место придут другие".

Коля Горохов, играющий комсорга, понял, что надо спасать спектакль, приблизился ко мне и прошипел: "Войди в образ, зараза!"

Все смешалось в моей голове: я уже больше была "они", чем "мы". Такой поддержки в жизни ни от кого не получала. И от такой несправедливости, что мы тут, а они там и навряд ли станут нами, я разрыдалась. Надо сказать, как раз к месту, точно по пьесе. Я плакала о том, что мы сейчас поедем по домам своим, нас встретят мамы с борщом, скоро Новый год, и я поеду в Москву к тете Лизе, а летом – в Крым с родителями.

А, что ждет их, таких искренних ребят, жадных до впечатлений. Какие радости? Какие надежды? Когда они увидят своих мам? И о чем могут только мечтать?

Скромный букет цветов в конце спектакля был отдан Ритке, и я не удивлюсь, если им долго будут сниться и артисты, и декорации, и каждый добавит в свой сон немножко своего прекрасного или не очень детства.

А с кружком было покончено.