Двойной шпагат. Орфей. Опиум

Как послеоперационный больной бредит холодными напитками, как человеку с пораженным седалищным нервом, которому нельзя сидеть, чудятся стулья, так он думал о скромных женах – помощницах в мужских делах и созидательницах семьи. Но он перебарывал эту тягу к чистой воде, словно тягу к алкоголю.

Однажды ночью, обнимая Жермену, он шепнул ей, что хочет ребенка. Жермена призналась, что эта радость ей недоступна.

– Я бы давно уже родила, – сказала она, – если б это было возможно. В утешение развожу фокстерьеров.

По улову можно судить о червяке.

Почти за каждым какой-нибудь да прячется. Бедный Жак! Большой неосторожностью было бы с его стороны меняться судьбой с благородными животными, к которым влечет его желание. А ну как почувствуешь, едва облачась в их шкуру, не только несовершенства, прежде незаметные за листвой парка или дымовой завесой бара, но и глубоко скрытую ущербность?

Эти отягчающие обстоятельства нисколько не ослабили его привязанность к Жермене. Напротив. Он жалел ее. Тем самым он жалел себя.

Его любовь росла и дремала, как убаюканный младенец.

Как-то раз у Жермены случилась вечеринка-экспромт: заявилась на огонек Сахарная Пудра со своей компанией.

Сахарная Пудра имела шестьдесят лет за плечами и двадцать пять на вид. Она соблюдала режим: пила только шампанское и спала только с жокеями и профессиональными танцорами. У нее была своя опиекурильня. Там переодевались в крепдешиновые кимоно, курили, сбившись в кучу-малу на кровати, слушали, как покойный Карузо поет «Паяцев»[20 - Имеется в виду ария Канио из оперы Леонкавалло «Паяцы» в исполнении знаменитого итальянского тенора Энрико Карузо (1873–1921).

].

Это избранное общество орало, скакало, вальсировало.

Около семи все погрузились в фургон, который вел глухой, немой, слепой шофер, белый, как статуя из кокаина.

Когда Жак и Жермена зашли к госпоже Рато, она сидела к ним спиной. Двигался только ее веер.

– Мама, здравствуй.

– Здравствуй, доченька.

– Какой-то у тебя странный голос.

– Да нет… нет.

– Да.

– Да нет же.

– Правда, госпожа Рато, у вас странный голос.

– Вот и Жак заметил, с тобой что-то не так.

– Ну хорошо, – сказала наконец вдова, – раз уж ты настаиваешь, не скрою, мне кажется странным, что моя дочь устраивает прием, а меня не приглашает.

– Мам, ну что ты говоришь, сама подумай. Во-первых, ты в трауре (дочь забыла, что траур этот распространяется и на нее), ну а потом, не могу же я знакомить тебя с мадемуазель Сахарной Пудрой.