Наши души

Иван наполнил бутылку до половины – глубина ручья не позволяла большего, остальное добрал сложенными лодочкой ладонями.

– Ничего, сынок, нужно и ручками иногда поработать! А помнишь, как я тебя учил, если в лесу заблудишься? – Иван крепко закрыл бутылку и достал вторую. – Правильно, надо всегда идти по ручью, и он тебя обязательно выведет к людям! – очередная порция воды оказалась в бутылке, зажатой между колен. – Малюсенький ручеёк впадает в ручей побольше, тот в речушку, речушка в реку, та, в свою очередь, в озеро или море.

Иван припал к бутылке и шумно выдохнул скопившуюся усталость:

– А на берегу всегда селятся люди. Там, где вода и еда. Так мы с тобой и сделаем, сынок: пойдём к людям. Полный вперёд!

За сутки до этих событий

Иван тупо сидел на кухне и бормотал что-то нечленораздельное. Початая бутылка водки и банка огурцов были единственными его собеседниками.

В дверном проёме показалась жена:

– Ваня, может, хватит?

Иван наполнил стопку, оценивающе глянул на бутылку и вытащил из-под стола вторую:

– Может, и хватит, – взболтнул до «вьюна», внимательно присмотрелся к весёлому хороводу пузырьков, – думаю, должно хватить.

Изменённое сознание приносит с собой временное облегчение. В пьяном состоянии всё кажется не таким безысходным, как есть на самом деле. Это не то чтобы притупляло боль, нет, боль остаётся с тобой, но она уже не такая острая, не такая ноющая, не такая убийственная. Водка работает как естественный растворитель для мозга – она растворяет границы реальности, а когда нет границ, всё уже не так страшно.

– Да, Петь? Всё ведь не так страшно? Это же всё не по-настоящему? Да? Ведь всё хорошо будет?! – Иван рассматривал и гладил фотографию сына. – Петь, а помнишь, как ты ночью надо мной глумился и уезжал на своей коляске-драндаске в Лондоне? А? Было ведь дело…

Иван усмехнулся своим воспоминаниям, выпил и налил ещё:

– Ну и чё? Сам такой! Трогаешь рукой! Нет-нет, не угадал – твою!

Иван разговаривал с сыном, смеялся, плакал и снова смеялся:

– Ничего, братан, прорвёмся, как нить…

Иван запрокинул голову, внимательно всматриваясь в одну точку.

То ли потолок быстро приблизился, то ли сам Иван оторвался от дивана и полностью ушёл в его белизну, но всё ожило, начало меняться, становясь объёмным, словно было соткано из кучевых облаков. Из самой глубины этого белого цвета пролилась необычайно красивая музыка, её сила росла, становилась всё громче и громче и вскоре сделалась невыносимой.