Град безначальный. 1500–2000

Я особенно люблю сапфир, он сохраняет и усиливает мужество, веселит сердце, приятен всем жизненным чувствам, полезен в высшей степени для глаз, очищает их, удаляет приливы крови к ним, укрепляет мускулы и нервы“. Затем он взял оникс в руку.

„Все эти камни – чудесные дары Божьи, они таинственны по происхождению, но однако раскрываются для того, чтоб человек ими пользовался и созерцал; они друзья красоты и добродетели и враги порока. Мне плохо, унесите меня отсюда до другого раза“».

Далее Горстей пишет о смерти царя: «…Он был удушен и окоченел».

Джайлс Флетчер

Поэт обиженный. 1588

Все никак не развалится эта страна,

непонятная сила у здешних молений.

Европейскому взору с границы видна

беспроторица нищих российских селений.

Что ни шаг – то погост, за погостом – шинок,

весь народ состоит из одних голодранцев,

да к тому же любой обожает чеснок, —

в этом смысле они даже хуже голландцев.

Царь не ведает вовсе державственных бразд,

ибо робок и, видимо, разумом скуден,

но при этом сожрать за обедом горазд

горы грубой еды из немытых посудин.

Как нажрется, уходит поспать на печи,

гости громко храпят, ну, а слуги притихнут.

Смотрят сны среди белого дня москвичи,

воеводы, конюшие, нищие дрыхнут.

Колгота потасовок, трактирная грязь,

ничего я на свете не видел отвратней, —

в драку рвется холоп, а, бывает, и князь,

поневоле пред этим застынешь в замятне.

Бородат и пузат каждый русский мужик;

превращается в пьянку любое застолье,

носит каждая баба нестираный шлык,

молью трачены грязные шубы собольи.

Одеянья у русских отвратно просты —

армяки, зипуны, кебеняки, тулупы,

емурлуки, котыги, срачицы, порты,

однорядки, охабни, кафтаны и юпы.

И посуда у варваров тоже своя:

чарка, чашка и тысячи всяческих скляниц:

полумисье, братина, горшок сулея,

воронок, ендова, мушерма, достоканец.

Пекаря выпекают, искусством гордясь,

много гадостей сунув в начинку для смаку,

курник, луковник, сочень, бараний карась,

каравай, перепечу, калач, кулебяку.

Эти факты увидеть возможность дают,

сколь огромна жестокость и мерзость повсюду,

а про здешний содомский разнузданный блуд

я рассказывать лучше и вовсе не буду.

Оправданья не вижу малейшего я

порожденьям болотного дыма и смрада.

Приобресть уваженье лихого ворья

невозможно, так вот и стараться не надо.