Град безначальный. 1500–2000

Есть серьезные основания предполагать, что личный врач Иоанна Грозного Элизеус Бомелий был оклеветан, ибо стал жертвой своего же ремесла: «Злобный клеветник Бомелий составлял губительное зелье с таким адским искусством, что отравляемый издыхал в назначенную тираном минуту» (Карамзин) – чем он, несомненно, занимался по приказу царя. За год до смерти царь, справедливо полагавший, что лекарь знает слишком много, приказал зажарить его живьем.

Джером Горсей

Яхонты русского царя.

Эфиопский владыка, зовущийся негус,

или кесарь российский, известный тиран,

одинокой дорогой на ветхих tilegos

удаляются в темень, в туман и буран.

В мемуарах ревниво хранятся улики:

в томе лжи есть и правды хоть несколько слов.

Царь московский и прочий, соуколд char’ veliki,

у себя принимает английских послов.

К нраву царскому с явным усильем приладясь,

даже малый поклон почитая за труд,

за тяжелую дверь в государеву кладезь

два Джерома без лодки неспешно плывут.

Царь плывет впереди, сразу следом – charowich,

богомолец, наследник царева жезла;

допускать ли бояр к созерцанью сокровищ,

царь не знает, – однако допустит посла.

Может, старость, а может, и просто чахотка

разморила царя, и блюдет караул,

чтобы слуги его аккуратно и кротко

опустили теперь возле ряда шкатул.

Пусть Европа ответит на эдакий вызов,

всё расскажут послы, как вернутся назад;

ухмыляется деспот над горстью туркизов,

между пальцев держа дорогой заберзат.

Что ни камень, то слюнки восторженных судий,

царь не зря попирает наследственный трон.

Сундуками – тумпаз, августит и нефрудий,

антавент, и белир, и прозрачный тирон.

Здесь не властен ни сглаз колдуна-домочадца,

ни возможность подохнуть в угаре хмельном,

только здесь и решается царь утешаться

корольком, калаигом, бурмицким зерном.

И хорошего вам, господа, понемножку,

полагается помнить про здешний устав.

Царь, ни слова не бросив послам на дорожку,

pochivated желает, смертельно устав.

За серебряный рубль расплатиться полушкой, —

таковое любому в Москве по уму.

Говорят, что царя удушили подушкой,

только это неважно уже никому.

Век уходит за веком, сомнения сея,

сколько было их в мире, так все и прошли.

Огорченно твердят мемуары Горсея

про великую глорию русской земли.