Мир и хохот

Степан с грустью посмотрел на неё:

– А я вижу, что тебе уже исполнилось восемьдесят.

Девушка расширила глаза, но в это время раздался в вагоне не то крик, не то полувопль:

– Подайте, граждане, герою всех войн на пропитание!!!

За толпой людей было непонятно, кто это, но вокруг, как это ни странно, подавали.

Поезд остановился, и Степан выскочил и поехал в обратную сторону. В обратной стороне он обо всём забыл и не видел ничего, кроме своего сознания.

Тем не менее ему показалось, что все улыбаются ему.

И он приветствовал всех – но где-то там, где они были ещё не рождённые, в белой тьме бездны…

«Хорошо бы и мне там сидеть», – время от времени мелькало в уходящем уме.

Какой-то старичок помахал ему шляпой. И Милый опять выскочил на поверхность, не думая о том, чтобы ехать куда-нибудь. Сел на скамейку и застыл. На душе было как в яме.

«Загадочный я всё-таки», – усмехнулся в лицо деревцам.

Часа через полтора подумал: «Куда же идтить?»

Вокруг толпами полубежали люди, кто с работы, кто на работу… «А кто и на луну, – подумалось Степану.

 – Все бегут и бегут. Помоги им, Господи! Но и наших среди них – много. Копни почти каждого – в глуби он наш…»

И тут же вспомнил: «Конечно, к Ксюше надо подъехать! У неё просторно – в душе прежде всего! Как это я о ней вдруг забыл!»

И небесно-болотные глаза его замутились.

«Ксюша – это хорошо. Она весь мир грудями понимает, не то что я. Пойду поскачу туда».

И в ушах Стёпушки зазвучало что-то раздольное.

«Но туда надо ещё добраться», – вспомнилось ему.

И тут же понёсся к непонятно-родной Ксюше.

Вбежал в автобус, удивился, что люди молчат там, не беседуют друг с другом. («Устали, наверное, бедные», – случайно подумалось ему.) Мимо автобуса тут и там пыхтели какие-то строительства, дым шёл в небо. («Неугомонные», – опять подумал он.)

И вдруг не удержался, увидев лужайку между домами. Оттолкнув погружённую в свои расчёты старушку, на ходу выскочил из автобуса.

А на лужайке как-то незабываемо стал кататься по траве.

Степан любил траву, может быть, ещё больше, чем её любят коровы. И не прочь был вздохнуть могучей своей грудью, когда на глаза попадалась трава. Но превыше этого – Степан Милый любил кататься по траве, эдаким непостижимым порядку шаром, пузырём, перекати-полем. Мысли тогда в голове появлялись, хоть в обычном виде он не терпел мысль.

На сей раз окружающие, видимо, были так забиты жизнью или просто заняты, что никто не обратил на него внимания.